Московский государственный университет печати



         

Теория и практика редактирования

Хрестоматия



Теория и практика редактирования
Начало
Печатный оригинал
Об электронном издании
Оглавление
1.

Введение

2.

Предисловие от составителей

3.

В.И. ЛЕНИН - РЕДАКТОР

3.1.

В.И. Ленин. Партийная организация и партийная литература

3.2.

В.И. Ленин. Рецензия. Н.А. Рубакин. Среди книг

3.3.

В.И. Ленин. М.Н. Покровскому

3.4.

В.И. Ленин. Предисловие к книге И.И. Степанова «Электрификация РСФСР в связи с переходной фазой мирового хозяйства»

3.5.

В.И. Ленин. Рецензия. «Экспонаты по охране труда на Всероссийской гигиенической выставке в С.-Петербурге в 1913 г.»

3.6.

В.И. Ленин. В Наркомзем и в Госиздат

3.7.

В.И. Ленин. В.В. Воровскому

3.8.

В.И. Ленин в Государственное издательство

3.9.

В.И. Ленин. Из письма Д.Б. Рязанову

3.10.

В.И. Ленин. А.А. Богданову

3.11.

В.И. Ленин. Из письма А.В. Луначарскому

3.12.

В.И. Ленин. Из письма Кржижановскому

3.13.

В.И. Ленин. Редакционные правки в статье В. Воровского «Мир и реакция», напечатанной в № 17 «Пролетария»

3.14.

В.И. Ленин. Правка к статье «Школьная и революционная педагогика»

3.15.

В.И. Ленин. Редакционные правки в статье В. Карпинского «Крестьянский съезд»Статья В. Карпинского (за подписью: В. Калинин) напечатана в № 25 «Пролетария» от 3(16) ноября 1905 г.

3.16.

В.И. Ленин. О журнале «Свобода»

3.17.

В.И. Ленин. Из письма В.М. Каспарову

3.18.

В.И. Ленин. Об очистке русского языка (Размышления на досуге, т.е. при слушании речей на собраниях)

3.19.

В.И. ЛЕНИН ИЗ СТАТЬИ «ЛОЖКА ДЕГТЯ В БОЧКЕ МЕДА»

3.20.

В.И. Ленин. Замечания на первый проект программы Плеханова

3.21.

В.И. Ленин. Замечания на комиссионный проект программыСм. прим. 1 на стр. 57-58.

4.

РЕДАКТОРСКИЙ ОПЫТ ПИСАТЕЛЕЙ-КЛАССИКОВ

4.1.

М.В. Ломоносов. Из «Рассуждения об обязанностях журналистов»

4.2.

Речь Н.Н. Поповского с литературной правкой М.В. Ломоносова

4.3.

А.С. Пушкин. Заметки на полях статьи П.А. Вяземского «О жизни и сочинениях В.А. Озерова»

4.4.

А.С. Пушкин. Заметки на полях 2-й части «Опытов в стихах и прозе» К.Н. Батюшкова

4.5.

Воспоминания П.В. Нащокина с поправками Пушкина

4.6.

Из писем Н.А. Некрасова

4.6.1.

Н.Г. ЧернышевскомуПисьмо Некрасова написано в связи со статьей Чернышевского «В изъявление признательности. Письмо г. 3-ну», в которой критик полемизировал со статьей Е.Ф. Зарина «Небывалые люди», опубликованной в «Библиотеке для чтения». Зарин, в частности, утверждал, что Добролюбов не имел большого веса в «Современнике» и находился под большим влиянием Чернышевского. Редакторские указания Некрасова Чернышевский принял и согласно им исправил рукопись своей статьи, которая была опубликована в «Современнике» (1862, № 1).

4.6.2.

Н.М. Сатину

4.6.3.

Ф.М. Решетникову

4.6.4.

П.М. Ковалевскому

4.6.5.

А.М. Жемчужникову

4.6.6.

М.Е. Салтыкову

4.6.7.

А.М. Жемчужникову

4.6.8.

А.Н. Еракову

4.6.9.

П.А. Козлову

4.6.10.

П.Н. Юшенову

4.6.11.

Ф.М. Достоевскому

4.6.12.

Н.К. Михайловскому

4.7.

Отрывки из статьи В.Г. Белинского «Взгляд на русскую литературу 1846 года» с литературной правкой Н.А. Некрасова

4.8.

Из писем И.С. Тургенева

4.8.1.

Н.А. Некрасову и И.И. Панаеву

4.8.2.

А.А. Фету

4.8.3.

Я.П. Полонскому

4.8.4.

А.А. Фету

4.8.5.

П.Л. Лаврову

4.8.6.

Л.Я. Стечькиной

4.8.7.

Д.В. Григоровичу

4.9.

Из писем М.Е. Салтыкова-Щедрина

4.9.1.

Н.А. Некрасову

4.9.2.

Н.К. Михайловскому

4.9.3.

И.А. Салову

4.9.4.

И.А. Салову

4.9.5.

Г.И. Успенскому

4.9.6.

Н.К. Михайловскому

4.9.7.

И.С. Тургеневу

4.10.

Очерк Глеба Успенского «Подгородний мужик» с литературной правкой М.Е. Салтыкова-ЩедринаКомментируя первую публикацию этой правки, которая повторена с сокращениями в настоящем издании, Н. И. Мордовченко сообщил: «Мы сочли возможным опустить и не демонстрировать лишь правку пунктуации Успенского, которая была произведена Салтыковым, а также исправления явных описок и, в ряде случаев, разбивку некоторых очень больших фраз на несколько, если при это разбивке не было изменено ни одно слово в тексте Успенского» (Глеб Успенский. Материалы и исследования. Т. 1. - М.-Л., 1938. - С. 399-400)

4.11.

Из предисловия Л.Н. Толстого к «Крестьянским рассказам» С.Т. Семенова

4.12.

Из писем Л.Н. Толстого

4.12.1.

Ф.Ф. Тищенко

4.12.2.

Ф.Ф. Тищенко

4.12.3.

А.П. Новикому

4.12.4.

Ф.П. Купчинскому

4.13.

Рассказ В.С. Морозова «За одно слово» с литературной правкой Л.Н. Толстого

4.14.

Из писем А.П. Чехова

4.14.1.

Ал. П. Чехову

4.14.2.

М.В. Киселевой

4.14.3.

Н.А. Хлопову

4.14.4.

А.С. Лазареву-Грузинскому

4.14.5.

Н.М. Ежову

4.14.6.

А.С. Лазареву-Грузинскому

4.14.7.

А.С. Суворину

4.14.8.

Л.А. Авиловой

4.14.9.

Е.М. Шавровой

4.14.10.

Л.А. Авиловой

4.14.11.

Е.М. Шавровой

4.14.12.

А.М. Пешкову (М. Горькому)

4.14.13.

С.П. Дягилеву

4.14.14.

Б.А. Садовскому

4.15.

Рассказ Е.М. Шавровой «Софка» с литературной правкой А.П. Чехова

4.16.

Из писем В.Г. Короленко

4.16.1.

С.Н. Миловскому (Елеонскому)

4.16.2.

Н.А. Виташевскому

4.16.3.

Н.А. Виташевскому

4.16.4.

А.А. Пиотровской

4.16.5.

Ф.М. Чеботареву

4.16.6.

Д.Я. Айзману

4.16.7.

С.П. Подъячеву

4.16.8.

Ф.Д. Крюкову

4.16.9.

Ф.Д. Крюкову

4.17.

Отрывки из очерков А.А. Андреевского «Записки Фабричного» с литературной правкой В.Г. Короленко

5.

ОПЫТ СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ В РАЗВИТИИ ТЕОРИИ РЕДАКТИРОВАНИЯ

5.1.

М. Горький о работе неумелой, небрежной, недобросовестной и т.д.Впервые статья эта была опубликована одновременно в газетах 'Правда' и 'Известия', 1931. - 19 апр.

5.2.

М. Горький. Цели нашего журналаРедакционно-программная статья эта первоначально была опубликована частично в 'Известиях' (1930 - 4 янв.) под заглавием ' О журнале 'Литературная учеба', а затем - полностью в № 1 данного журнала, вышедшего в начале апреля того же года.

5.3.

М. Горький. О том, как надобно писать для журнала «Наши достижения»Редакционная статья эта впервые появилась в газете «Известия», 1929. - 23 авг.

5.4.

М. Горький. Письма из редакцииПервоначально эти «редакционные» письма Горького (в количестве 17) время от времени появлялись на страницах журнала «Литературная учеба» в течение 1930 и 1932 гг. - в ответ на рукописи, присылаемые ему различными авторами. Впоследствии 11 из них Горький, опустив именные обращения к адресатам, объединил под новым заглавием - «Письма начинающим литераторам».

5.5.

М. Горький. Письма начинающим литераторамВ таком объединенном, несколько измененном и переозаглавленном виде эти «письма из редакции» (см. примеч., к предыдущему тексту) были впервые Горьким перепечатаны из «Литературной учебы» в сборнике «Статьи о литературе и литературной технике» (М., 1931. - С. 87-112).

5.6.

Из писем М. Горького

5.6.1.

В. Каверину

5.6.2.

К. Федину

5.6.3.

К. Федину

5.6.4.

В. Дубровину

5.6.5.

А. Чаплыгину

5.7.

М. Горький. [Отзыв о рукописи пьесы «Помешанный»]Впервые отзыв этот, написанный в 1919 или 1920 г., был опубликован посмертно (в сб.: «Горький М. Материалы и исследования». - Л., 1934. - Т. 1. - С. 113-114).

5.8.

М. Горький. Внутренние отзывыОтзывы были написаны в 1919 г. о рукописях пьес, присланных на конкурс мелодрамыДанный конкурс был организован Отделом театра и зрелищ Наркомпроса по инициативе Горького; он же состоял секретарем жюри, куда входили также А.Б. Луначарский и артисты Н.Ф. Монахов, Ф.И. Шаляпин, Ю.М. Юрьев.

5.9.

М. Горький. правка рукописи повести Фед. Олесова

5.10.

М. Горький. [Правка рукописи повести М. Лузгина «Вор»]

5.11.

М. Горький из замечаний на книжку серии «библиотека рассказов о гражданской войне»]

5.12.

Д.А. Фурманов. [Из литературных записейЛитературные записи эти в тезисно-афористической форме и не датированные опубликованы посмертно.]

5.13.

Д.А. Фурманов. [Из ответных писем начинающим писателям]

5.14.

А.А. Фадеев. По страницам изданных и неизданных рукописей

5.15.

А.А. Фадеев. Письмо И.Я. ВасильевуПисьмо это адресовано директору издательства «Молодая гвардия» - роман Фадеева вышел здесь в 1952 году. Оно имело, однако, не только конкретное в свое время назначение, а сохраняет и поныне более широкое, общередакторское значение, ибо в нем обсуждается и один из важнейших теоретических вопросов редактирования, и даются практические рекомендации в данной области, и затрагивается даже задача подготовки редакторских кадров.

5.16.

Из писем С.Я. Маршака

5.16.1.

А.М. Горькому

5.16.2.

Л.К. Чуковской

5.16.3.

А.М. Волкову

5.16.4.

И.М. Левитину

5.16.5.

В. Хорват

5.16.6.

В.П. Капраловой

5.16.7.

Б.М. Сивоволову

5.16.8.

Л.Л. Буновой

5.16.9.

И.Г. Калиману

5.17.

Всероссийскому съезду учителей

5.17.1.

Л.К. Чуковской

5.18.

Л.К. Чуковская. В лаборатории редактора (Фрагменты)

5.19.

К.И. Чуковский. Живой как жизнь (Фрагменты)

5.20.

Из писем А.Т. Твардовского

5.20.1.

С.В. Потемкину

5.20.2.

В.Ф. ТендряковуВладимир Федорович Тендряков (1923-1984), чей «своеобычный и яркий талант» отмечен «публицистической обнаженностью актуальных вопросов современности» (А. Твардовский. По случаю юбилея // Новый мир. 1965. № 1) - автор повестей и рассказов, опубликованных в «Новом мире» в 50-е, 60-е годы. Рассказ, послуживший темой письма, автором не публиковался.

5.21.

Л.Н. ЗахаровойЗахарова Лариса Никифоровна, учительница. Выступала в печати с рассказами, стихотворениями, статьями. Автор стихотворного сборника 'Радостно и больно' ('Моск. рабочий', 1957).

5.22.

Н.В. ЧертовойЧертова Надежда Васильевна (р. 1903) - писательница (см. ее 'Избранные произведения в двух томах', М., 1975). Роман, разбираемый в письме, издан в 1960 т. (М., 'Советский писатель').

5.23.

В.А. Волошину

5.24.

Ф.А. АбрамовуФедор Александрович Абрамов (1920-1983) начал сотрудничество в журнале 'Новый мир' с 1954 г. Опубликовал в журнале повести, рассказы (1969, № 6; 1970, № 2). В письме речь идет о второй книге тетралогии о Пряслиных (1958-1979) 'Две зимы и три лета' (Новый мир, 1968, № 1, 2, 3). По свидетельству писателя, он работал над романом после замечаний Твардовского почти год (указ. соч. - С. 569). В 1975 г. за первые три книги романа Ф.А. Абрамову присуждена Государственная премия СССР.

5.25.

Фрагменты из воспоминаний К.М. Симонова

5.26.

Из писем К.М. Симонова Г.Ф. АлександровуАлександров Георгий Федорович (1908-1961) - философ, действительный член АН СССР. В то время начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).

5.27.

И.Г. Эренбургу

6.

Список рекомендуемой литературы

6.1.

Основы редактирования

6.2.

Редактирование отдельных видов литературы

<Мариенбад. 13 декабря 1928 г.>
Вен. Зильберу

Я получил вашу книжкуВ. Каверин. Мастера и подмастерья: Рассказы. - М.-Пг. «Круг», 1923. - спасибо! - внимательно прочитал ее, но - похвалить не могу. Не сердитесь на меня и верьте, что мое отношение к вам совершенно ограждает, вас от излишней придирчивости старого литератора, не чуждого, вероятно, известной доли консерватизма. Не сердитесь, и спокойно выслушайте следующее: несмотря на определенно ощутимую талантливость автора, несмотря на его острое воображение и даже - порою - изящество выдумки, - вся книжка оставляет впечатление детских упражнений в литературе, впечатление чего-то несерьезного. Может быть, это потому, что вы отчаянно молоды и, так сказать, играете в куклы с вашей выдумкой, что, в сущности, было бы неплохо, обладай вы более выработанным и богатым лексиконом. Но - языка у вас мало, он сероват, тускл и часто почти губит всю вашу игру. Вам совершенно необходимо озаботиться выработкой своего стиля, обогатить язык, иначе ваша, бесспорно интересная, фантастика будет иметь внешний вид неудачной юмористики: ваши темы требуют более серьезного и вдумчивого отношения к ним. Возьмем пример: четверо людей играют в карты; между ними - вне игры - драматическая коллизия, играя, они скрывают друг от друга свои подлинные отношения, но фигурам карт эти отношения известны, и короли, дамы, валеты, вмешиваясь в отношения людей, сочувственно, иронически, враждебно обнажают, вскрывают истинные отношения людей друг к другу, в картах тоже создается ряд комико-драматических коллизий, и вместо четырех существ - уже восемь увлечены борьбою против закона, случая, против друг друга; забава, игра пре вращается в трагикомедию, где фигуры карт спорят друг с другом и против людей.

У вас содержание этого рассказа «Щиты и свечи». неясно, запутанно, не понимаешь, - зачем все это написано? И так почти везде, по всей книге.

Я не повторю достаточно истрепанного указания на вашу зависимость от Гофмана, я очень уверен, что вы - писатель, - у которого есть очень много данных для того, чтобы стать независимым, оригинальным. Но для этого надо работать, вы же, кажется, работаете мало, - в книге не чувствуешь восхождения к более совершенному ни в языке, ни в архитектуре рассказа.

Затем: мне кажется, что вам пора бы ваше внимание из области и стран неведомых в русский, современный, достаточно фантастический быт. Он подсказывает превосходные темы, например: о черте, который сломал себе ногу, - помните: «тут сам черт ногу сломить, о человеке, который открыл лавочку и продает мелочи прошлого, - человек этот может быть антикваром, которого нанял Сатана для соблазна людей, для возбуждения в них бесплодной тоски о вчерашнем днеКаверин вспоминает: «...юноша получивший это письмо, не мог не оценить всего значения другой темы, подсказанной Горьким: о черте который сломал себе ногу. Впоследствии я обдумал (хотя еще и не написал) фантастический роман для детей, в котором хочу воспользоваться русскими поговорками в их вещественном первоначальном значении один из героев этого романа носит железный пояс, чтобы «не лопнуть от зависти», а другой так метко попадает соседу «не в бровь, а в глаз», приходится немедленно вызывать скорую помощь» (В. Каверин. Горький и молодые. - «Знамя». - 1954. - № 11. - С. 163). Мотив «черта, сломавшего ногу», был использован самим Горьким в рассказе «Правдивое изложение случая с почтмейстером Павловым» («Архив» А.М. Горького. - Т. III, - М., 1951)..

Милый друг, вы должны чувствовать, что я пишу вам не как «учитель», эта роль всегда была противна мне, и я никогда никого не учил, кроме себя, но, к сожалению, делал это «вслух». Пишу я вам как товарищ, как литератор, органически заинтересованный в том, чтоб вы нашли вашему таланту форму и выражение вполне достойные его.

Здесь, в Европе, наблюдается истощение, анемия литературного творчества, здесь - общая и грозная усталость, здесь очень процветает словесное фокусничество, а у людей серьезно чувствующих возникает все более острый интерес к русской литературе. Посему: «не посрамим земли русской!» Надобно работать. Вам, новым, это особенно необходимо. Я хотел бы, чтоб всех вас уязвила зависть к «прежним» - Сергееву-Ценскому, М. Пришвину, Замятину, людям, которые становятся все богаче, словом, я имею в виду «Преображение» ЦенскогоС.Н. Сергеев-Ценский. Валя (первая часть эпопеи «Преображение»). Симферополь, Крымиздат, 1923. и «Кащееву цепь» ПришвинаМ. Пришвин. Кащеева цепь. Повесть печаталась в «Красной нови», 1923, № 3, 4, 5, 7. а, и Замятина - статью в «Русском искусстве»Евгений 3амятин. Новая русская проза. - Журнал «Русское искусство», М. - Пг., 1923, № 2-3, стр. 57-67. В этой статье Замятин дал высокую оценку творчества «Серапионовых братьев»., статью, в которой он сказал о вас много верного.

У всех нас - неладно с языком, Федин пишет: «...жутко ей от носящейся в снежных саванах головы вихрастой», нелепо связывая и путая два глагола носиться и относиться. Погоня за образом приводит его к таким неудачам: «золотые языки свечек метались, как привязанные на цепь звери». Он употребляет такие сочетания слогов, как «и их ли». И вообще с русским языком обращаются зверски: Шагинян Мариетта сочиняет: «подливку, настоенную на сковородках», у нее «литература, общественность, даже наука, в чем нельзя сомневаться, объединилась с небывалым подъемом», а «комендант закусил рюмку водки маслиной, проколотой вилкой». За ее роман «Перемена» ей следовало бы скушать бутерброд с английскими булавками. У Пильняка над Северным морем летает «кондор», - это уже от невежества.

Итак, сударь, вот я вас изругал. Подумав, почитав свою книжку, вы, я думаю, согласитесь: ругаю справедливо. Затем - верьте, что мне очень дорога ваша работа и ваш талант.

Крепко жму руку. Всем братьям - привет. Не забывайте меня.

Всего доброго!

А. Пешков

Печатается по изданию: Горький и советские писатели. Неизданная переписка. - Лит. наследство. Т. 70. - М. - С. 177-180.

<Сорренто> 18.1.25.

«Тишина» - очень хорошо! Очень.

В отношении языка - заметный шаг вперед, в точности, к экономии слова, а - главное - к своему языку, языку К. Федина. Вы можете убедиться в этом, сравнив любую страницу романа с любой - рассказа. В первом случае вы найдете одно, два лишних и шатких словечка, во втором - едва ли найдете. И еще: в рассказе есть целомудренная сдержанность лирического чувства, это и умно, и говорит о вас как о серьезном художнике. Умно, что Таиса не сказала - прощаю! Верно, что она пожелала только «покойной ночи», и хорошо трогает за сердце «неуклюжий», но очень уместный человеческий возглас Агапа:

«Антоныч... ты этово...» Может быть, я вообще несколько сентиментален, - все человечески красивое почти всегда волнует меня до слез. Но и рассуждая от разума, я нахожу человечески доброе, нежное, проблески родственного чувства у одного индивидуума к другому - как нельзя более ценным и уместным в наше трагическое время. Одной кровью сыт не будешь, и - тошнит с нее, поэтому вполне разумно допустить в обиход наш нечто иное, хотя бы кисло-сладкое. Как мы видим, героизм быстро утомляет, и я слишком много видел - вижу - героев, которые рады ласке кошек и собак, уже не говоря о женщинах, иногда - пошленьких.

Но - поверьте! - я хвалю ваш рассказ отнюдь не потому только, что его духовная начинка отвечает моим этикоэстетическим вкусам, право же - нет! Вы поймете это, вспомнив, что я начал жить среди «бывших» людей и, как видно, кончаю жить в их среде. Уже поэтому ваши героине могут волновать меня, волнует меня художник, человек обладающий даром волновать ближнего, заставляя его против его желания восхищаться, сочувствовать, сострадать и вообще проявлять эмоции, которые, воплощаясь в мысли и слова, часто становятся цепями, которые этот ближний сам же для себя и выковал.

Иначе говоря: художник возвращает меня к свободе. Вот что.

Получил книги ТихоноваН. Тихонов послал Горькому через Федина два первых сборника своих стихотворений: «Орда», Пг., «Островитяне», 1929 и «Брага» (М.Пб. «Круг», 1922).. Прошу вас, передайте ему мой искренний привет и мое восхищение: очень хорошо, стройно растет этот, видимо, настоящий!

Получил и «Русь» Романова. Ужасное творится с русским языком! Этот Романов до войны писал довольно грамотно, а «Русь» его - безобразна по начертанию: «уже», «еще», «какой-нибудь», «пенечные веревки» - черт знает, что! Отругаю.

А вам - всего доброго. Пишите больше, каждый день, пишите и так, «чтобы словам было тесно», чувству - «просторно»Измененная строка из стихотворения Н.А. Некрасова «Подражание Шиллеру». У Некрасова: «Чтоб словам было тесно, Мыслям - просторно»..

Жму руку. А. Пешков.

Печатается по изданию: Горький и советские писатели. С. 487-488.

<Сорренто> 9.1.25.

«...Чистый вымысел производит большее впечатление на читателя», - пишете вы. Мысль - верная, но выражена не точно. Лепендин, Шенау, мордва - все это не «чистый вымысел», а именно та подлинная реальность, которую создает лишь искусство, та «вытяжка» из действительности, тот ее сгусток, который получается в результате таинственной работы воображения художника. Если вы - художник, все, что вы когда-либо узнали, будет вами, но незаметно для вас, превращено в то, что вы назвали «чистым вымыслом». Черты Лепендина - в тысячах людей, встреченных вами, пыль впечатлений, которые вы получили от них, слежалась в камень - явился Лепендин. Его песенка содержит в себе туго сжатый политический и моральный трактат: если эту песенку развернуть - получим одну из сотен книг, написанных о войне, после войныРечь идет о романе К. Федина «Города и годы» (Л., 1924), который писатель послал Горькому..

Дорогой мой - цените ваше воображение, не стесняйте ничем и никак его свободу, и тогда вы сделаете прекрасные вещи. «Действительность» для вас только материал, какова бы она ни была. Люди - тоже материал, кто бы они ни были, святые, преступники, идиоты, мудрецы, Достоевские, Жоресы и т. д. Для художника и гений совершенно равноценен идиоту, ибо он так же, как идиот, дан художнику камнем, из которого художник может вычеканить словами великолепнейший образ человека.

Искусство - никогда не произвол, если это честное, свободное искусство, нет, это священное писание о жизни, о человеке - творце ее, несчастном и великом, смешном и трагическом.

Я очень рад, что мои письма вам приятны, но все-таки посоветую вам: ничего не принимайте на веру! Как только вы почувствуете, что чужое слово, чужая мысль входит в ваше «я» углом, как-то мешает вам, - значит между вами и ею нет «химического сродства» и вы отодвиньте ее в сторону, - не вкрапляйте ее насильно в ваш духовный обиход. Мы учимся тогда, когда накопляем впечатления и факты, а не тогда, когда строим их в систему, то есть я хочу сказать: не верить, не анализировать, а дать фактам и впечатлениям свободно отстояться, и лишь тогда получится Дон-Кихот, Обломов, Онегин, Лепендин - безразлично кто, но - художественный образ!

Вот что хотелось сказать вам. Еще письмо я послал вам на адрес Госиздата. Это - третье.

Будьте здоровы. Работайте. Писать нужно каждый день. 4-ю книгу «Рус<ского>совр<еменника>» не получил. Можете прислать?

А. Пешков

Печатается по изданию: Горький и советские писатели. С. 485-486.

<Москва. 7 июля 1931 г.>

Товарищу В. ДубровинуВасилий Дмитриевич Дубровин (1887-1941) посылал Горькому рукопись своей первой книги «Конец Самодуровки. Записки селькора».

Повесть ваша - своевременна и - на мой взгляд имеет бесспорно крупное политическое значение. Отлично зная деревню, вы бьете врага метко и беспощадно, что и требуется от писателя-революционера.

Способность к литературному труду, т<о> е<сть> - дарование, у вас есть, об этом говорят: сцена раздела с отцом, - особенно хорошо раздел муки, - уменье писать фигуры и характеры людей, еще многое и прежде всего - четко сделанная Овсянка.

Но техника работы у вас не развита, и это чувствуется почти на каждой странице. Конечно - я указываю на это не в осуждение вам, а для того, чтоб - по мере сил моих - помочь вам овладеть превосходным вашим материалом и чтоб вы придали ему более совершенную форму: материал этого требует.

Повесть перегружена лишними словами, их - сотни, и необходимо выбросить их, тогда все будет слажено крепче и убедительней. Колесо телеги требует определенного количества спиц, а если вы вставите в обод - двадцать пять спиц, так это будет не колесо, а ошибка, скажем. Значит: надобно вымести из «Конца Самодуровки» все те лишние слова, которые засоряют и тяжелят ее. Далее: материал расположен у вас неправильно. Первая часть - не кончена и прерывается «Дневником Овсянки», очень хорошо сделанным, но поставленным будто не на месте. Она была бы более на месте, если б вы довели первую часть до работы по организации колхоза, до обострения борьбы с кулаками. У внимательного ', читателя при чтении писем Овсянки является вопрос: как это Кузнецов мог прочитать такой большой дневник в одну ночь? А вот если б кулаки стукнули Кузнецова по голове чем-нибудь или угостили его пулей и он читал бы дневник, лежа в больнице, - тогда перерыв течения повести был бы оправдан. Выздоровев, он пошел бы в бой с большей яростью и силой.

Вообще - вам нужно над этой повестью усердно посидеть, поработать, если вы хотите сделать из нее хорошую, солидную вещь. Времени нет? Можно устроить вам отпуск, найти вам место в доме отдыха или еще где-нибудь. Средств нет? Можно достать и средства.

Литературная работа в наши дни - работа государственного значения, и писатель должен чувствовать себя «ударником». В повести вашей есть то, что может сделать ее «ударной». Стало быть, вы вправе рассчитывать на помощь вам в работе.

Сговоритесь с Петром Петровичем Крючковым, секретарем моим, пусть он выберет для вас время, когда я могу лично поговорить с вами о повести и вопросах, связанных с работой над нею.

Жму руку. А. Пешков

Печатается по изданию: Горький и советские писатели. С. 155-156.

<Горки. Июнь, до 19-го, 1935 г.>

Дорогой Алексей ПавловичАлексей Павлович Чаплыгин (1870-1937) - писатель, автор романа «Степан Разин», многочисленных публикаций в периодической печати. -

прочитав вторую часть «Гулящих людей», я получил впечатление: черновик, набросанный поспешно и небрежно.

Впечатление это внушается преобладанием материала речевого, диалогического в ущерб материалу вещному, описательному, изобразительному, - я неуклюже выразился, но вы поймете, о чем я говорю. Подавляющее преобладание диалога над изображением - создает в 1-й и 2-й главах ненужные длинноты и способно утомить читателя. Прибавьте сюда, что речевой язык ваш трудноват, а местами вызывает спорные мыслишки. Так, (например), моча - «ирина» едва ли правильно, ибо Ирина - в просторечии: Орина - имя святой, а моча - в старой литературе - «урина», отсюда «урильник». Не сердитесь, что «подчеркиваю мелочи», в нашем деле мелочей нет, все важно.

Первые две главы сильно растянуты, но - не дают ясного представления о «гулящих людях», о «народе», о причинах медного бунта. В 3-й главе исчезли «кабацкие ярыжки», их провокационная роль, не удовлетворяет и обедня ярыжек. В общем же, не понравилась мне вторая часть повести, уверен, что она требует серьезнейшей работы. Сожалею, что не могу сказать ничего более утешительного для вас, да и для себя, ибо вы знаете, как глубоко волнует меня ваша работа.

Печатается по изданию: Горький и советские писатели. С. 468.

Драматическая форма - самая трудная форма литературы. Начинающим писателям драма кажется легкой и удобной, потому что ее можно писать с первой до последней строки диалогом, т. е. разговором, не изображая бытовой обстановки, не описывая пейзажа, не поясняя описаниями душевной жизни героев. Но - драма требует движения, активности героев, сильных чувств, быстроты переживаний, краткости и ясности, слова. Если этого нет в ней - нет и драмы. А выразить все, это чистым разговором - диалогом - чрезвычайно трудно и, редко удается даже опытным писателям.

Можно сказать, что для драмы требуется, кроме таланта литературного, еще великое умение создавать столкновения желаний, намерений, умение разрешать их быстро, с неотразимой логикой, причем этой логикой руководит не произвол автора, а сила самих фактов, характеров, чувств.

АвторАвтор данной пьесы неизвестен. пьесы «Помешанный» не имеет представления о драме - это сразу видно по его характеристикам действующих лиц: характеры героев должны выясняться в действии, автору не нужно подсказывать их. Если литература ставит себе целью поучение - она должна учить образами, фактами, вскрывать смысл жизни и противоречия ее путем сопоставления событий, столкновения основных чувств и характеров. Необходимо, чтобы неизбежное, обоснованное - для всех читателей и зрителей было ясно именно как неизбежное и обоснованное, а необоснованное, устранимое - как таковое. Нужно уметь показать и заставить поверить, что этот человек - не мог поступить иначе, а этот - мог, но не поступил по мотивам корысти, жалости, по неразумению. Автор не рассуждает, а изображает.

Нашему автору все это незнакомо. Его герои слишком много рассуждают, причем материал рассуждений взят ими не прямо из жизни, а из брошюрок.

Вообще - драмы нет. Но из этого материала можно бы сделать недурной рассказ. Интересен Семен с его философией «чем проще, тем лучше», это - азиатская философия, [которая] может привести к выводам и поступкам самым неожиданным.

Философия Григория «забыть на время всякое попечение о себе» - весьма опасна. Едва ли можно забыть о себе «на время». Или человек навсегда забудет о своем личным человеческом, и, быстро измотав себя до опустошения, - погибнет; если же он ухитрится забыть о себе «на время», как это удалось некоторым интеллигентам, то через несколько времени он начинает горько проклинать дни своего подчинения социальным инстинктам, как делают многие интеллигенты. Григорий мог бы дать материал для отдельного рассказа.

«Помешанный» - фигура ходульная, напоминающая характеры, любимые старой народнической литературой и выдуманные ею.

Автору, если он одержим страстью к писательству, необходимо учиться, изучать русский народный и литературный язык. Он пишет «эронически» и вообще не очень тверд в грамматике.

Но у него есть хорошее чувство, смелость, ум и много интересных наблюдений над людьми.

Если он может, он должен отнестись к себе серьезно и попробовать писать маленькие рассказы из быта рабочих.

А писать нужно просто, как будто беседуя по душе с милейшим другом, с лучшим человеком, от которого ничего не хочется скрыть, который все поймет, все оценит с полуслова.

В простоте слова - самая великая мудрость, пословицы и песни всегда кратки, а ума и чувства вложено в них на целые книгиНужно полагать, что этот отзыв был направлен Горьким в репертуарную секцию Большого драматического театра, в организации которого он принимал деятельное участие, или в Литературно-театральную комиссию петроградских государственных театров..

Печатается по изданию: Горький М. Собр. соч. В 30 т. - М., 1949-1955. - Т. 29. - С. 400-402.

ДЕВИЗ «ACTA EST FABULA»

Беспомощно, бесталанно.

Тема Мицкевича

Неслыханное дело:

Убила пани пана,

Убив его, зарыла

В лесочке, где поляна.

Ничего - ни действия, ни характеров. Всюду примитивизм бездарности.

«АННА» БЕЗ ДЕВИЗА

Эскиз крестьянской пьесы, сделанный неумело, лишенный характеров и действия.

«АПОСТОЛЫ СВОБОДЫ»

Бытовая пьеса, скучная, крайне запутанного содержания, насыщена дешевенькими поучениями, к сцене - не приспособлена. Отношение к «апостолам» отрицательное. Один апостол - еврей, другой - русский, но пьяница.

ДЕВИЗ: «АРАП ПЕТРА ВЕЛИКОГО»

Написано по роману Дюма «Ожерелье королевы» и, в сущности даже не написано, а - списано. Очень плохо и грубо. Отношение к rp.Калиостро - шаблонное, как к мелкому мошеннику.

Мелодрамы - нет, типичная «переделка».

ДЕВИЗ: «ВПЕРЕД, ВСЕГДА ВПЕРЕД»

Бытовая пьеса, написано тускло, в старо-народнических тонах. Крепостное право, барин продал девку приятелю, обещав сначала ее отдать замуж за своего крепостного. Девка утопилась, парня сдали в солдаты, а добродетельная дочь помещика ушла от него.

Все очень скучно.

Ни к селу, ни к городу - арест учительницы, якобы читавшей запрещенные книги. Автору неведомо, что при крепостном праве в деревенских школах учительниц еще не было.

ДЕВИЗ: «ДА БУДЕТ СВЕТ»

Пьеса сугубо коммунистическая, но литературно малограмотная и зело скучная.

Герой председатель ЧК, зять попа, каторжанин, разоблачает мощи святого [неразбор.]. Поп, намазав рясу фосфором, соблазняет народ на восстание против советской власти. Комиссар - бывший земгусар, жулик и предатель, получает пулю в затылок из револьвера чрезвычайника. Дочь попа - каторжанка - жалеет отца, но любит чрезвычайно. мужа и революцию, понимая ее как разоблачение мощей. Масса красно-газетной словесности. Действия - нет.

ДЕВИЗ: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЖИЗНЬ»

Драмы - нет, хотя имеется рабочий, умирающий от туберкулеза и очень сознательный, а также его жена, курсиска Вжек, доктора, профессора и прочее. Все они говорят необыкновенно многословно и, на самые высокие темы. Благородно и скучно до тошноты.

ДЕВИЗ: «ДА ЯВИТСЯ СОЛНЦЕ»

Бытовые сцены из сибирской жизни с арестантами, тюрьмой, пьяным приставом и т. д. Краски сильно сгущены, но автор, видимо, талантлив, хотя и написал лубок. Наташа - единственная женщина пьесы - пассивная страдалица - не удалась, без лица, без характера.

Это вне конкурса, ибо форме мелодрамы не отвечает, но следует предложить автору внести некоторые исправления, после чего пьеса может явиться на сцене театра.

«КОРОЛЕВА». ДЕВИЗ: «ЖИВОМУ - С ЖИВЫМИ ДОРОГА»

Вещица слабая. Королевы - нет, характеров - нет, звучных слов - нет. Таланта тоже нет.

ДЕВИЗ: «ЖИЗНЬ ДЛЯ ЖИЗНИ»

Бытовая пьеса. Крепостное право, помещик - деспот, самодур, занимается разбоем, угнетает дочь, приемыша, крестьян, а - особенно читателя.

Дочь - дура, приемыш - дурак, помещик - тоже. Действия - нет, смысла - нет, таланта тоже нет, одно - угнетение.

ДЕВИЗ: ИЗ «ГАМЛЕТА»

Нечто вроде оперетки, множество стихов, весьма плохого качества. Фабула: некто создал проект моста новой конструкции, другой некто из зависти испортил проект. Когда по мосту пустили пробный поезд, он провалился. Автор проекта ищет своего врага, находит и торжествует. На сцене: строение жел[езной] дороги, крушение поезда и различные люди читают стихи одинаково плохие.

ДЕВИЗ: «КАК ВОЛКА НЕ КОРМИ...»

Не мелодрама. Шито белыми нитками, но не без некоторой ловкости. Шаблонно и театрально-бытовая вещица с тенденцией, на тему о законе наследственности. Грубо.

Нянька - лишняя и отвратительно написана. Хулиган Марк - нарочито груб, но не ярок; сделан неумело. В общем - плохая вещь, убийственно провинциальная и вредная несовременностью своих суждений о гнилости и распаде общества.

ДЕВИЗ: «КАК КЛЕЩ «НА ДНЕ»

Написано грубо, неумело, но не без таланта. К мелодраме не имеет никакого отношения; первые три акта - типичная бытовая пьеса, четвертый - плохая выдумка. На сцене - невозможна, ибо дает пищу антисемитским настроениям и суждениям. Еврейский публичный дом. В пьесе ни одного русского и ничего русского, кроме полиции, да и то - безмолвной.

ДЕВИЗ: «КНИГА БЫТИЯ»

Действие - в раю. Адам, Ева, Господь, Каин, Авель, Сатана по учебнику Свящ[енной] истории ветхого завета. Потом автор спускается на землю и делает Адама русским мужиком. Устраивает революцию с бездарнейшим участием в ней Адама, Каина, Авеля и Чорта, играющего роль возбудителя дурных чувств. Затем Адам засыпает на некоторое время, а просыпается уже в социалистическом земном рае, отчасти сохранив инстинкты мужика-собственника. Автор назвал сию канитель «лубочной мелодрамой». Очень бесталанно.

«КРАСНАЯ ПРАВДА». ДЕВИЗ: «БЫТИЕ ОПРЕДЕЛЯЕТ ФОРМУ СОЗНАНИЯ»

На разведку в село является белогвардеец-полковник. Деревенские парни не отличают дружеской пирушки от свадьбы. Полковник ходит на разведку в галошах. Деревенский парень «выражается»: «У меня горит мозг».

Не мелодрама, а бытовая агитационная пьеса на современную тему. Автор - не без таланта. Пьеса - если ее ставить - требует значительных сокращений, исправлений. Есть характеры - напр., Ипат, Катя.

Генерал - невозможен, поп, кулак - шаблонны.

ДЕВИЗ: «КРЕПКА ЯКО СМЕРТЬ...»

Коммунистическая пьеса с битвой, бомбами, стачками и т. д. Архимиллионер Голдман, его горбатый сын - диктатор, подкупленные вожди рабочих - правые социалисты, конечно. Один из рабочих мечтает об организации всемирной чрезвычайки. Языка - нет, характеров - тоже. Сценически - невозможна: все время на сцене две декорации, два действия, одно - у буржуев, другое у рабочих. Бесчисленное количество фантастических трансформаций. Таланта - нет, но есть смелость публициста.

«МАИМЕ». ДЕВИЗ: «ВОСХОДЯЩЕЕ СОЛНЦЕ»

Автор наградил индейцев индусскими богами.

Талантом пьеса не блещет, для взрослых - не годится,

наивна чересчур, но из нее можно сделать интересный спектакль для детей.

«МЕЛОДИЯ», ОНА ЖЕ «ШИРЕ ДОРОГУ»

Вещь совершенно безграмотная во всех отношениях.

ДЕВИЗ: «МЫСЛЬ ИЗРЕЧЕННАЯ ЕСТЬ ЛОЖЬ»

Бытовая пьеса со студентами, Гаудеамус'ом, философией, невинно-страдающими девицами и мамашей, которая плачет в каждом акте.

Бесталанно, малограмотно и претенциозно. Нет знания сцены.

ДЕВИЗ: «НУЖНЫ НЕ МУЧЕНИКИ НАМ СМИРЕНЬЯ»

Вещь совершенно безграмотная, бездейственная, написана плохими стихами, однако, рифмованными. Очень глупо.

ДЕВИЗ: «ПОПЫТКА - НЕ ПЫТКА»

Бытовая сцена обличительного характера. Эпоха - 15-й год. Бездарна и малограмотна.

ДЕВИЗ: «СВИРЕЛЬ»

Бытовая пьеса, написана неумело, малограмотно.

ДЕВИЗ: «СИЛА И ВОЛЯ»

Бытовая, обличительная пьеса с банкиром-злодеем, талантливым скульптором, идеальной девицей, кафе-шантаном, цыганами и прочим. Всего больше в пьесе - глупости. Автор совершенно бездарен, о современном театре не имеет никакого представления.

Длиннейшие монологи. Девица, проткнувшая себе сердце в конце 3-гo акта, живет и говорит пошлости весь 4-й акт.

ДЕВИЗ: «СМЕЛО ВПЕРЕД К СОЛНЦУ СВОБОДЫ»

Чепуха. Безграмотно. Чистейший и скучный быт.

«СТАРЫЙ ЛЕВ»

Вещица юношеская, подражательная с претензиями на утонченность. Явное влияние Габриэля д'Аннунцио, Л. Андреева и вообще - книги. Личное творчество - незаметно. Язык бесцветен, сценически - беспомощно.

ДЕВИЗ: «СТРАСТЬ СЛЕПЕЕ СОЛНЦА»

Вещь нравоучительная и скучная. Все герои - рыдают. Изобилие монологов и дешевеньких поучений. Сплошной городской быт с водкой и скверненькой философией провинциальной фабрикации. Женщины честные - страдают чахоткой, бесчестные - раскаиваются в поведении своем, что одинаково скучно.

Мужчины - честные и подлецы - однообразно глупы, что не естественно.

Автор не знаком с условиями сцены, не имеет понятия о мелодраме.

ДЕВИЗ: «ТВОИ ЦВЕТЫ ОСТАНУТСЯ...»

Действие происходит «на заре человеческого сознания» - так определяет автор эпоху драмы. Однако в ней действуют - плохими стихами - сенешаль, рыцари, менестрели и прочие фигуры средневековья, уже знакомые с гуманизмом, а также весьма яростные гонители свободы религиозной мысли. В числе действующих лиц - Смерть, она тоже говорит плохими стихами.

Детски беспомощная и книжная вещь.

ДЕВИЗ: «ТЕРПЕНИЕ И ТРУД»

Пьеса из предреволюционной эпохи. Солдаты, идеальные сестры милосердия, идеальный еврей и все вообще - идеально. На сцене - военный суд и сражение! Много выстрелов, талант заметен в меньшей степени.

ДЕВИЗ: «ТОЛЬКО ОДНО. ВЕЧНО И НЕИЗМЕННО...»

Историческая пьеса из: эпохи Грозного в духе Аверкиева, с боярами, гуслярами, мамками и стихами, но без таланта и знания эпохи.

[БЕЗ ЗАГОЛОВКА]

Бытовая пьеса. Публичный дом. Проститутка и ее невинная подруга, которую она продает распутным купцам за 200 р. Благородный студент, очень глупый. Невинная девица стала проституткой, но это ее не удовлетворяет и она прыгает в воду, где и утонула на глазах студента, он же очевидно и автор.

Определенно бездарно.

Печатается по изданию: М. Горький. Материалы и исследования. - Т. 1. - Л., 1934. - С. 102-110.

Юлька
Повесть

Лишнее
Глава I
Рослый милиционер грузно тяжело ступал [ступая] шагал вслед за маленькой невзрачной [Юлькой] девочкой. На ней синее, выцветшее пальто, красный берет, побуревший от грязи, - на ногах тяжелые стоптанные туфли; под глазами мелкие? похмельные морщинки и челка грязных волос на высоком лбу. Всю дорогу от Рахьи, глухой и пустынной станции, - Юлька ругалась, курила свернутые из махорки папиросы и всячески старалась чем-нибудь донять милиционера.
В поезде, пока ехали до Рахьи, [она] Юлька [беспричинно впадала порою] уставая [от задир] задирать милиционера, [впадать порою] в миролюбивое настроение и тогда рассказывала равнодушному провожатому - как попалась. Узнала, что у инженера выстирали белье и повесили сушить на чердак; хорошее белье: батистовые и шелковые вещи были среди прочих. <...>
Глава IV
На следующее утро Клавдия Семеновна подошла в прачечной к Юльке и с обычной таинственностью спросила:
- Чево-ж ты?
- Стираю, - ответила Юлька.
- Да - нет. Насчет чего говорила... Юлька улыбнулась.
- В побег? Не выгорит.
- Как же так?!
- Не хочу и баста...
Гоже - выпадает из обычной речи. - Вот и гож[а]е! хорошо, славно, ладно, добро и т. д. [Образумилась], - обрадовалась Клавдия.
При чем же тут должно быть? Она подошла к своему корыту, что-то бормоча, [должно быть] одобряя решение Юльки.
В полдень пришел в колонию новый этап испратрудработников. Тут были кулаки, ширмачи, домушники, городушники и даже один фармазонщик. Выстроились около конторы. Приземистый рябой дежурный, с папкой в руках ходил по рядам, быстро и однотонно - спрашивал:
- Лет?...
- Двадцать пять.
- Судимость?
- Вторая...
- Работать будешь?
- Чего ж! Работать можно...
Сим утверждается, что бегство - явление обычное, неустранимое. На углу сине[го]й папки, с надписью [дома] «[д] Дел[а]о» дежурный ставил крест, - знак, говорящий о том, что вновь прибывший надежный - ударится в бега не сразу?Выражение ударится в бега не сра... Горьким подчеркнуто.
Затем испытующе смотрел на вора и лаконично бросал:
- Отходи! И снова:
- Судимость?
- Третья...
- По каким статьям?
- Сто шестьдесят вторая...
- Ширмач? - щурился дежурный.
- Домушник.
- Родился где?
Объяснить. - А мы, скобариСлова мы, скобари тоже подчеркнуты Горьким..
- Работать будешь?
- Не...
Таких отправляли в штрафную. В самый разгар опроса пришлось Юльке идти мимо. Среди прочих увидела знакомую фигуру. Сомнений быть не могло. Сашка Конченый! Стоял он громадный, высокий, густо заросший бородой. Вертел корявыми пальцами папироску и исподлобья поглядывал на дежурного. Когда тот задал вопрос о профессии, Сашка тягучим баском ответил:
- По карманам...
Юльке сделалось грустно.
- И этот попался, - [прошептала] подумала она, и удивилась, что не Случайно осталось не зачеркнутым. ей не жалко Конченого.
[Однако в тоне не было сожаления.] У корыта ее окутало седое облако пара. Вспомнила, как Сашка чванливо хвастался, когда вино туманило ему голову: он куда умнее мильтонов, они его никогда не возьмут. Он смазался наверное на пустяке, как и она, как и многие другие.
- Ах, Сашка! [Ах, Конченый]!... Ты ли это, [старый товарищ]?!
[Юлька] И еще раз тоже удивленно Юлька отметила, что предстоящей встрече она не радуется.
Почему? Ведь он приехал! Ее Сашка! Много было [сворочено носов и скул тем, кто хотел покуситься на Юльку] у него драк с парнями из-за нее. На «хазе» [скоро у] признали, что Юлька принадлежит только Конченому.
- Моя! - кричал он [в дни разгула].
Вечер пришел цветистый и яркий - с легким розоватым туманом за рекой на лугах, с гомоном голосов <...>.

Печатается по неизданной рукописи с собственноручными редакторскими пометками М. Горького 1932 (1933?) хранится в Центральном Государственном архиве литературы и искусства (ЦГАЛИ), фонд. 140.

(Из книги о болшевской коммуне)

Погодин
? Воспитанник Руковишниковского «дома для исправления малолетних»?

Алексей Погодин - молодой вор, работающий по «городовой» [() т. е. по магазинам [) ] - отсиживал последние месяцы своего срока.

Революция дышала в окна незнакомым шумом, [она вторглась в] наполняла камерыЭто слово Горьким подчеркнуто. необыкновенными преступниками - рабочими, студентами, какими-то неопределенными людьми, [умеющими] которые умеют обращаться с револьвером, а похожи[ми] на скромных учителей. Одно время всех их, [сделалосьОкончание -лось Горьким подчеркнуто.] стало так много, что [казалосьТо же окончание Горьким вновь подчеркнуто.] думалось - господству уголовных в Таганской тюрьме [придет] ] пришел [конеВычеркнуто самим автором.] конец. Необычайные эти преступники, [из которых некоторыеСлова из которых некоторые Горьким не только зачеркнуты, но и подчеркнуты. пошли потом на виселицу,] рассказывали, что рабочие [продолжают] баст [овать] уют, а крестьяне жгут имения помещиков, что на улицах столиц, были баррикады, шли бои, что царизм сгнил, расшатан и падает.

Погодин, убиравший на коридоре политических, возбужденно, с чувством радости[и] безотчетнойСлова радости и безотчетной взаимно переставлены Горьким. и смутной: тревоги прислушивался к этим разговорам. Но слишком не, одинаковы были политические, [и не одинаковы] и противоречивы [были] их слова.

Как-то с ним заговорил высокий, бодрыйСлово это Горьким подчеркнуто еще старик в очках. Погодин потом узнал, что это Муромцев, председатель Государственной Думы. Он что-то натворил [там - ] против царя, - [не то] написал какое-то воззвание, [не то] или не распустил во время Дум[ы]у и за все свои дела попал в Таганку. Старик, стремясь говорить как можно проще, объяснял ПогодинуПоследние два слова стояли в предыдущей строке после слова старик и были переставлены Горьким сюда., что Россия отсталая страна, что в ней не развита собственность, [и] царит средневековье и те, кто борется с этим и попадает в тюрьмы - лучшие люди 1 страны, которых нужно любить и уважать.

Печатается по неопубликованной рукописи с собственноручной редакторской правкой М. Горького; находится в Центральном Государственном архиве литературы и искусства (ЦГАЛИ), фонд 1818.

Бронепоезд, с рассветом громивший огнем [ всех ] своих орудий и пулемётов Покотиловку, к полудню умолк… Его прислуга, измождённая, с черными лицами после беспрерывных пятидневных боев, будто застыла на том же месте, где каждый стоял в минуту отдачи последнего снаряда. Выстрела?
Один Архипов, командир бронепоезда, отдав приказ оставить огонь, вышел из башни и, отойдя несколько шагов, [ против собственной воли ] опустился на траву и минуту лежал, зарывшись в неё лицом, оцепенев[ший]. [ И когда ] медовый запах трав проник Напоил?
в Архипова, по телу его прошла легкая судорога, и он, словно ужаленный, перевернулся на спину и громко, внятно сказал в густую жаркую тишину: «Не лопнет!» Это - тяжелая фраза
Впервые за два года боев - в цепи атакующей пехоты, в седле, у пулемёта и теперь на бронепоезде «Вся власть Советам» - сегодня, за два часа до приказа «прекратить огонь», команде Архипова вторил без перерыва эта вдруг застучавшая в нем мысль. За два часа до остановки огня с бронепоезда Архипова почувствовал вдруг в жаркой Зачем повторять одни и те же слова?
духоте башни, что рев, гул, взрывы вокруг бронепоезда будто прекратились, будто густая недвижная тишь обняла бронепоезд, и гул, грохот, взрывы сосредоточились в нем самом, в жилах его, в концах пальцев рук. Они запели в нем то когда-то знакомой мандолиной, то свистом ножа о раскаленные полосы стали в прокатном цехе. И тогда команде Архипова вторила без перерыва застучавшая в нем мысль: «Лопнет?... Не лопнет»... Мысль эта минутами казалась не своей, чужой, не его, Архипова, мыслью. Автор старается «развестити психологию», но топчется на одном и том же месте, повторяя одни и те же слова.
Что и где могло лопнуть, не сознавал Архипов: не было лишней минуты подумать, потому что в трубку команду кричал Архипов без перерыва пятые сутки... Чепуха.
Перевернувшись в траве на спину, два раза сказал Архипов: «Не лопнет!» Сказал и, снова перевернувшись, на этот раз уже на живот, устремил заулыбавшиеся глаза свои в сторону. С полчаса смотрел Архипов, чему-то улыбаясь, в сторону, потом снова перевернулся на спину и улыбающиеся глаза свои устремил в высокое жаркое июльское небо, где плавало, кружась, черное тело коршуна. - И тебе сегодня не взять! - вслух сказал Архипов... Высоко плавал коршун, и Архипов сосредоточенно следил за его полетом, и вдруг, когда коршун камнем стал падать на землю, Архипов вскочил и голосом, каким кричал в телефонную трубку, крикнул: Это уже было
Не взять!» В этот миг, не достигнув земли, снова высоко взмыл коршун, и, сделав два круга, стал уходить, утонув в облаках. В эту минуту понял Архипов, что боялся он, чтобы не лопнул его, Архипова, череп. Это все - «лукавое», но неумелое «мудрствование», путаница и самолюбование автора.

Печатается по книге, где опубликованы эти собственноручные пометы М. Горького: И. Макарьев, Пометки Горького на книгах начинающих писателей. - М., 1957. - С. 63-68.

О ПРИВЛЕЧЕНИИ К ИЗДАТЕЛЬСТВУ ПИСАТЕЛЬСКОГО МОЛОДНЯКА

1. Привлекая писательский молодняк к издательству, примириться с бесприбыльностью этого предприятия и идти на эту бесприбыльность (временами, может быть, убыточность) из соображений огромного социально-политического и культурного характера.

2. Писательский молодняк надо осторожно, строго, но и любовно отбирать: из тысяч - единицы. Этот отбор осуществить можно разными мерами (комбинацией мер), в частности и в первую очередь внимательнейшим отношением к авторскому материалу, выявлением серьёзного, обоснованного издательского мнения, участливости к уличим и промахам писательским, [путем] направления и исправления писателя...

3. Начинающего писателя с самого начала надо брать в шоры и не давать ему останавливаться в росте, тем паче не давать ему садиться на лавры - этого достигнуть можно, разумеется, только строжайше обоснованной критикой материала и предъявлением к автору требований предельных - по масштабу его дарования...

СОВЕТЫ НАЧИНАЮЩЕМУ

  1. Очень серьезно, тщательно изучи материал, прежде чем писать.

  2. Десять корректур, обработай каждое слово.

  3. Походи - послушай, погляди - изучи.

  4. Вдумайся в газетный материал, в журнальный.

  5. Особое внимание - рабкоровскому материалу.

  6. Подвергни предварительной критике.

Печатается по изданию: Дм. Фурманов. Собр. соч. в 4 т. - Т. 4. - М., 1961. - С. 391 и 392.

НЕИЗВЕСТНОМУ АДРЕСАТУ

Дорогой товарищ!

Я могу вам дать указания самые общие:

  1. Читайте, как можно больше, все ценное перечитывайте в своей библиотеке, в городской библиотеке, ищите где только можно. Это даст вам знания, даст знакомство с мастерством писания, заставит строго относиться к тому, что пишете.

  2. Прежде чем пускать в печать, дайте написанному полежать месяц, другой, третий, загляните в этот материал десять-двадцать раз и сто раз неправые.

    Потом почитайте понимающим товарищам, почитайте и на широком собрании, прислушайтесь к тому, как будет понято все и как воспринято. Не обязательно со всем соглашайтесь, что слышите, но вдумайтесь серьезно и старайтесь понять причину и смысл сделанных вам замечаний.

  3. После читки и обмена мнений - снова посидите над вещью, обработайте вновь, коли это требуется, проверьте заново, пострадайте, порадуйтесь над материалом.

  4. Лишь после того как рукопись отлежится, будет серьезно обстреляна, многократно перечитана и выправлена, снова и снова обдумана, - лишь тогда сдавайте в печать.

  5. Следите, чтобы каждая вещь была построена «законно» во всех своих частях, то есть чтобы ни одной части не было лишней, и, с другой стороны, ничего не было бы упущено, недодумано, не понято, очерчено бледно и бегло.

  6. Следите за словом, за стилем изложения, за каждым выражением. Все должно быть на своем месте, все должно быть обосновано, все должно быть там дано, где это требуется развитием сюжета, и так дано, чтобы ничем уже заменить было невозможно без ущерба для цельности и красоты всей вещи.

  7. Строже, строже и еще раз строже пишите. Торопиться в писании - значит не в гору подниматься, а катиться под уклон, на верную погибель.

Печатается по изданию: Дм. Фурманов. Собр. соч. в 4 т. - Т. 4. - М., 1961. - С. 470-471.

СОЧИНСКОЙ

<29 января 1925 г.>

Дорогой товарищ.

В ваших первых произведениях чувствуется неопытность начинающего писателя. Вы очень свежо, непосредственно чувствуете жизнь. Вы очень искренни в попытках запечатлеть виденное, слышанное, чувствуемое - запечатлеть в художественных образах, но вы именно - начинающий художник слова, а потому неловки, неопытны, часто наивны и беспомощно слабы.

Мастерство писательское образуется не от одного природного дарования - его надо еще развивать, совершенствовать, пополнять свои знания, много читать, особенно высочайших мастеров слова, больших художников - вдумываться в манеру и в характер их творчества, усваивать (на первое время) от них некоторые бесспорно ценные навыки, приемы и прочее и прочее. Надо учиться ленинизму - глубокому и верному пониманию жизни и человеческих отношений, иначе всем вашим писаниям будет грош цена, раз не поймете и не усвоите себе основного: науки о жизни, о борьбе, обо всем, что найдете в книгах Ленина и в других книгах, освещающих, разбирающих его учение. Это единственный верный путь сделаться значительным художником: с одной стороны, изучать ленинизм, с другой - величайших художников слова. У каждого учиться по-своему и пытаться сочетать простую мудрую ленинскую науку о жизни с простой, но тоже по-своему мудрой наукой о художественном мастерстве, и это все - передуманное, перечувствованное - отражать в своем художественном творчестве, в своих произведениях, в своих образах, в набросках. И знайте, что сразу ничего не удается: пройдет более или менее значительное время, прежде чем вы научитесь в превосходные художественные формы заключать свои мысли, свои чувства, свои настроения. А пока первые опыты неизбежно слабы. И это будет происходить не только потому, что вы безнадежно плохой художник, а еще и потому, что вы - в самом раннем периоде своего естественного роста, что вы еще только-только начинаете писать, что вы неопытны в технике этого процесса, что вы еще очень-очень многого не знаете, не понимаете, не умеете.

Пишите и не отчаивайтесь в том случае, если произведения ваши долго не находят своего места в печати. Это может длиться очень-очень долго - пока действительно не овладеете писательским мастерством, если только у вас вообще есть к тому возможности. А нет их, если убеждаетесь, что нет их, что вы не растете, не двигаетесь вперед, что вовсе не дается вам искусство художественного писания, - лучше прекратите вовсе, этот род деятельности не может успешно развиваться одной натугой, одной усидчивостью.

Печатается по изданию: Дм. Фурманов. Собр. соч. в 4 т. - Т. 4. - М., 1961. - С. 471-472.

В.А. СОКОЛОВУ

Доброе здоровье, тов. Соколов.

И это стихотворение я считаю превосходным. Избегайте только, избегайте настойчиво малейшего шаблона, паршивенькой, приевшейся обычности, надоевших словечек, сравнений, образов. Берите такие выражения, как это там у вас:

вкруг солнца, на вечном причале

белых облак плывут корабли...

или в другом месте:

тянет к роще, к улыбчатой ниве

голубых васильков батальон.

Это вот чудесно, так и кройте: чем свежей, чище, ароматней образ, тем явственней, богаче от него впечатление. А бросьте там разные: «задумчиво», «тонкий», «ветроструйные», «перезвон», «вселенские»... особенно это скверненькое, избитое «волшебные сны» - не надо этого, не надо, давайте образы только свои, только новые и свежие, а не чужие, не проезженные вкось и вкривь. Так-то. Жму вашу руку. В вас хороший толк, но весь этот толк берегите ревниво, не срывайтесь на пустячки уже теперь, с юношеских лет - так-то скорей будете расти, а вырасти рано всегда лучше, чем с опозданием.

Жму вашу руку.

Печатается по изданию: Дм. Фурманов. Собр. соч. в 4 т. - Т. 4. - М., 1961. - С. 473-474.

(Рецензии и заметки)

О РЕЦЕНЗИИ НА ПЬЕСУ А. КОРНЕЙЧУКА «БОГДАН ХМЕЛЬНИЦКИЙ»

Рецензент Корзинкин пишет: «Конечна, в пьесе есть и недостатки. Следовало бы дать актерам больше материала для углубления характеров...» Типичная манера многих современных рецензентов. Сначала расхваливать вещь, потом сказать в одной фразе про нее такое, что снимает все предыдущее... Пьеса должна давать самые характеры, а не больше или меньше «материала для углубления». Актер может с большей или меньшей глубиной воплощать характеры, данные пьесой. Если, на ваш взгляд, в пьесе нет характеров, мало даже «материала» для характеров, за что же вы ее хвалите? Может быть, за то, что это - пьеса хороших, занимательных, интересных положений? Тогда зачем вы требуете какого-то «материала для углубления характеров»?

1938

К. СИМОНОВ. «ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ»

Поэма написана рукой вполне квалифицированной. Есть очень неплохие строфы и целые главы - там, где поэту удается воскресить бытовую обстановку недавних лет, и там, где он изображает интимную сторону любви (очень целомудренно и в то же время с живою кровью). Но в целом поэма меня, как читателя, не удовлетворяет. Любовные переживания юноши, показанные на таком длинном полотне, точно шуты из окружающей жизни, из всего многообразия дум чувствований героя. Основной замысел не нов, все это было уже не раз в классической поэзии. Только включение нашей, очень своеобразной, неповторимой эпохи во все клеточки поэмы заставило ее бы ожить, как новое и свое. А так - это общо, для всех и - ни для кого.

К тому же поэма чрезмерно растянута.

1940

ЛЕОНИД ЛАВРОВ. «ЛЕТО»

Л. Лавров - поэт, несомненно, одаренный, со своим индивидуальным видением мира. Книгу его следует издать. Не все в ней, однако, достойно издания, кое-что надо выбросить. Прежде всего, следует убрать претенциозный эпиграф ко всей книге. Ни в коем случае - в интересах автора и читателя - не стоит печатать поэму «Вступление». Она слишком физиологична, автор видит только вещи и физиологические проявления жизни. И, несмотря на претензии автора связать все это в общее и цельное представление о нашей стране и о нашем времени, получается обратное: такое восприятие могло иметь место в любое время и в любой стране, и восприятие это ограниченное.

Не надо издавать прозаической поэмы «Лето». Это тоже слишком рафинированно, дробно (не обобщено) и производит в сборнике странное впечатление. (С другой стороны, я сохранил бы в сборнике прозаический отрывок «Зимней почтой». Это очень поэтично, прозрачно, целомудренно и насквозь пронизано чувством).

Есть у Лаврова несколько «городских» стихов, сделанных под влиянием Заболоцкого и (как всякие «городские» стихи) заставляющих предполагать издевку и двусмысленность. Это «Пейзаж», «Природа» и особенно «Хитрость» и «Куда глаза глядят». Эти стихи надо безусловно выбросить. Надо изъять бессмысленное, претенциозное, плохо написанное стихотворение «Воздух каждую из гланд сковал». Безусловно портит сборник отрывок из пьесы «Станция счастья». В нем нет цельности, и он назойливо сделан «под Сельвинского».

Наконец, некоторые стихи нуждаются в частичной правке (отдельных строф или выражений), - все это отмечено мною в тексте.

При всем том, после этих изъятий и исправлений, останется цельный сборник стихов, разнообразных по теме, очень индивидуальных и в то же время общезначимых. Снова повторяю: сборник заслуживает издания, - это талантливый поэт.

1941

МАРГАРИТА АЛИГЕР. ПИСЬМА НА ФРОНТ

Сборник в целом патриотичен в хорошем смысле слова, индивидуален и вполне заслуживает издания.

Слабое стихотворение «Тыла нет». Но по композиции сборника его, пожалуй, надо сохранить. Во всем разделе «Двадцать второе июня» следовало бы убрать, исправить некоторые дидактические, рассудочные, прозаические строки в хороших в общем стихах.

Из этих стихов наиболее удачное «Кровь». В разделе «Из Казанской тетради» следует убрать третье стихотворение - «Настанет день...» - оно упадочное и плохо написано. «Дорога на запад» - прекрасная вещь. Строфа:

Какое счастье?

Даже в лучший час,

От счастья все забыв,

Его вы не увидел.

Быть может, в покорившемся Мадриде

Оно осталось дожидаться нас -

очень туманна, а политическая нагрузка этой строфы большая. Надо исправить, чтобы не было двусмысленности.

1941

В. КОЧЕТКОВ. «ОТРОЧЕСТВО»

Автор стремится показать в поэме становление юноши, сына бедных родителей, маленького человека с утонченной и очень индивидуальной психикой - становление характера его в условиях дореволюционной жизни, которая жестокостью своею, социальной несправедливостью обрекает его на мир замкнутый - одиночества и страданий. И только революция выводит его на правильную дорогу, показывает ему, где его враги и каков путь освобождения и для него и для всех людей.

Стилистически поэма несколько однообразна. К тому же она растянута - главным образом по причине того, что автор недостаточно резко и выпукло дает главное, этапные моменты в развитии героя и слишком подробно анализирует многие сравнительно более мелкие его переживания, иногда даже мимолетные, чисто биологические эмоции его и ощущения. Это приводит к тому, что в поэме не хватает внешнего мира и воздуха, она камерная. И даже самый важный жизни героя перелом - выход героя в революцию - остается недостаточно мотивированным. Все это говорит о том, что в таком виде поэма остается пока что узко автобиографическим и слишком индивидуальным явлением, не имеющим общественной значимости (я выступаю, конечно, не против индивидуальности вообще, а против камерности и узости в показе данной индивидуальности).

Тем не менее, Кочетков - человек одаренный. То, что он пишет, он это, несомненно, пережил, многие наблюдения тонки и неожиданны, старый мир ему противен, герой его не похож на десятки и сотни детей и юношей в подобных автобиографических поэмах, что доказывает наличие в авторе поэтического лица, еще не вполне проясненного. Это говорит также о том, что поэму можно переработать и сделать ее общественно ценной. Для этого необходимо, на мой взгляд, следующее:

  1. Усилить главные, этапные социальные моменты в развитии героя и сократить более второстепенные, «общие», биологические.

  2. Довести его биографию не только до того момента, когда он «вообще» вливается в ряды восставшего народа, а до той поры (по крайней мере), когда он обретает себя как новую, действенную индивидуальность с совершенно конкретными целями, лицом, данными. Тогда будет понятно, для чего поэма написана.

1941

К. КЛОС. «СИЛА НАРОДА»

Из этого хорошего материала, увиденного талантливым автором, но очень небрежно и торопливо превращенного в «роман», можно было бы действительно сделать настоящий роман или повесть, если хорошенько поработать над материалом. Чувствуется, что автор писал как писалось и в таком виде предложил свой «труд» издательству.

Очень много прекрасных бытовых сцен, картин стройки, даны многие реальные трудности стройки, прозрачно и чисто даны отношения Павла и Кати, но язык небрежен (автор - профессионально-опытный литератор, и чувствуется, что писал вещь небрежно не от неумения, а от недопустимой торопливости), много мусора, ненужных сцен, разговоров, - вещь растянута по крайней мере вдвое против необходимости, а главное - люди в подавляющем большинстве не показаны, не раскрыты в их внешнем облике и душевном мира а только схематически намечены или даже просто названы по фамилиям.

Весь конфликт с директором завода Буренко абсолютно нежизненен, надуман. Ежели на месте старого завода строится новый, об этом заранее предупреждаются областная и местная парторганизации и все старое хозяйственное руководство. И все силы бывают брошены на новую стройку.

Особенно если дело происходит во время войны. Конечно, и сейчас могут быть сознательные и бессознательные саботажники. Но делается это не так и не в такой форме (не так глупо, прямолинейно и наивно), как это показано автором.

Если автор хочет, чтобы его вещь увидела свет, - а вещь того - он должен терпеливо и кропотливо поработать над ней по крайней мере месяца три-четыре. Поработать над характерами, над языком, выбросить все лишнее, переписать все по крайней мере два-три раза.

1943

ЯНКА КУПАЛА. ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Давно не читал более чистой книги. Все, что относится к дореволюционному времени, не имеет себе равного по кровной близости к мужику, возведенной на уровень самой подлинной поэзии.

Впервые ознакомился с поэмами Купалы, - они исключительно своеобразны по какому-то соединению приемов символизма с правдой жизни и кровной близостью к белорусскому мужику. («Извечная песня» - тяжкая и грустная до слез). «Она и я» - поэма исключительного своеобразия, земная, языческая и в то же время по-белорусски тихая, акварельная и опять и опять мужицкая.

«Сват» - поэма-шутка, полная народного юмора, тоже, очень своеобычная.

1943

К. ОСИПОВ. «ЕКАТЕРИНИНСКИЕ НОВЕЛЛЫ»

Сборник включает четыре рассказа, относящиеся к предъекатерининскому и екатерининскому царствованиям рассказы - при некоторых стилистических погрешностях, легко устранимых - написаны хорошо (особенно «Безыменный колодник»), свидетельствуют о том, что автор свободно владеет историческим материалом, - читаются они с увлечением.

Но, при всем их познавательном значении, они показывают, главным образом, самые мрачные, уродливые стороны российского абсолютизма (единственный светлый образ Суворова дан в период его кончанской ссылки), в то время как сейчас, в дни войны, мы более заинтересованы в показе наиболее передового и прогрессивного в истории русского народа и русской государственности. Правда, этот показ должен быть не квазипатриотическим, он должен быть правдивым, лишенным сусальности и вовсе не должен скрывать те стороны старой русской действительности, которые так талантливо показаны Осиповым. Но у Осипова даны только (или главным образом) эти мрачные, уродливые стороны, а хотелось бы, чтобы сборник был исторически правдивым, объективным.

1943

ДМИТРИЙ ОСИН. «НОВЫЕ СУДЬБЫ»

Книга обнимает две повести. Первая повесть - «Добромина», вторая - «Белый омут». Обе повести обладают примерно одинаковыми достоинствами и недостатками. Они написаны, несомненно, человеком одаренным, с лирическим правдивым голосом, но человеком, который не знает, не видел (или не понял, если видел) события войны и как, в реальной жизни, они преломляются в народной душе.

В повести «Добромино» правдиво намечены два характера - людей, по разным причинам репрессированных и досрочно освобожденных по случаю войны, вернувшихся в родное село, как раз когда оно уже занято немцами. До этой поры все развивается естественно и художественно правдиво, Но с момента их возвращения в село чувствуется, что автор не знает ни немцев, ни того, как вели себя мужики, ни того, как организовывались и действовали отряды, - все делается поверхностным, условным, малозначительным, и повесть теряет художественную силу.

В повести «Белый омут» тоже все развертывается хотя и несколько растянуто, но правдиво и естественно до наступления событий собственно войны. Как только приходит война, чувствуется, что автор ее не знает, обходит стороной, и повесть разменивается на второстепенные (с точки зрения происходящих событий) любовные судьбы, случайные эпизоды, - сюжетная и идейная основа повести затеривается в песке, как река в пустыне. Как и в первой повести, читатель ждет другого и испытывает разочарование.

В обеих повестях есть немало тонкого в наблюдениях автора над людьми, есть наметки характеров, удачные эпизоды, лирические места, но обе повести не завершены, расплываются, даже трудно сказать, как их можно было бы поправить.

1943

ЛЕВ УСПЕНСКИЙ. «1916 ГОД»

Это большая и незаурядная работа - эпопея, еще не законченная, но уже представляющая огромный интерес для читателя, особенно в наши дни.

В романе даны с подлинным талантом и великолепным знанием материала картины жизни России в год накануне февраля и Октября, жизнь и быт буржуазно-дворянского общества, крестьянства, рабочего класса, фронт и тыл, работа партии большевиков, иностранная разведка в России, происки иностранного капитала, солдаты и офицеры. В романе даны царский двор, дума, первые русские авиаторы, знаменитый Ютландский морской бой, намечены контуры брусиловской эпопеи, которая, очевидно, должна занять большое место в дальнейшем течении романа. Все это объединено сложным, многоплановым сюжетом, который в представленных частях еще далеко не завершен.

Надо было бы предоставить возможность автору роман доработать, и в цельном виде роман следовало бы издать.

Роман писался задолго до этой войны, но многие темы, поднятые автором, очень актуальны. Тем не менее ряд вещей нуждается в исправлении и переработке.

  1. Нельзя в нынешних условиях давать Ютландский бой под тем углом зрения, под каким его дает автор.

  2. Автор слишком прямолинейно показывает некоторые сексуальные моменты. В интересах читателя все это нужно сделать скромнее, а в иных случаях и вовсе обойти.

  3. В изображении Вырубовой и ее окружения автор незаметно для себя впадает в бульварщину, - надо найти другой тон и другие слова.

  4. Автор, стремясь возможно натуральнее передать речь его героев и персонажей, злоупотребляет натуралистическим изображением картавости, грассирования, национальных акцентов. Автор не замечает, что таких людей у него немало и что искаженную речь, как бы умело и тонко это ни было сделано, трудно читать.

  5. Роман местами растянут и стилистически не везде отработан, - его во многих частях можно сократить и вообще надо построже отредактировать.

Все эти недостатки ни в коей мере не играют решающей роли в этом выдающемся произведении, легко поддаются исправлению; важно обеспечить автору возможность работать.

1944

А. ЧЕРНЕНКО. «МУЖЕСТВО»

Рассказы принадлежат к тому типу рассказов, что были широко распространены в первый период войны. Они полны доброго, благородного намерения, и действительно говорят о мужестве простых советских людей в войне. Но самих людей в рассказе нет - это абстрактные, общие носители мужественных поступков, лишенные характера, индивидуальности. Рассказы написаны крайне однообразным, штампованным языком. Даже удивительно, что они принадлежат Черненко - автору самобытному, с оригинальной биографией и уже немалым литературным опытом.

1944

А. АВДЕЕНКО. «ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО МЫ ЛЮБИМ»

Автор поставил целью дать обобщенный, символический образ русского человека в современной Отечественной войне, образ русского советского солдата - Хлебушкина. Несомненно, отдельные обаятельные черты этого образа автор чувствует сердцем своим, но найти художественные средства для полноценного, живого, правдивого воплощения этого образа ему не удалось. Образ задуман и намечен как условно-символический, а манера изображения - реалистически-бытовая, натуралистическая: художественного единства, гармонии нет. Символ не вырастает из естественного развития самого характера, а навязывается: то это живой человек, некоторыми чертами своими напоминающий Платона Каратаева (а иногда Василия Теркина), то - вдруг - неоправданная аллегория. Для живого человека он слишком сусален, для символа слишком натуралистичен. Образы товарищей Хлебушкина, данные в такой же манере, и вовсе не развернуты, - все действуют, говорят не по естественной логике событий и естественному развитию характеров, а по авторскому произволу, он расставляет их так, как ему хочется, как он считает в данной ситуации наиболее удобным для выражения своего частного или общего замысла. А в результате, при отдельных художественных удачах, нет доверия автору, замысел остается художественно неоправданным, насильно навязывается.

При такой манере изображения наиболее удачны те места, где автор сам эмоционально взволнован. Субъективная окраска людей и явлений внушает доверие, когда она по-настоящему лирична, эмоционально приподнята. Поэтому автору много прощаешь в первых, наиболее удачных главах «На перекрестке», «Триумфальная арка», «Ночь перед штурмом», «У костра», - прощаешь и сусальность Хлебушкина, и отдельные стилистические неряшливости, потому что ждешь еще большего эмоционального подъема в связи с назревающими событиями. Но дальше эмоционально-лирическая струя пропадает, - изредка только нет-нет да и выглянет на поверхность, - начинается нагромождение внешне-описательных моментов, таких подробностей боя, которые знакомы нам по многим газетным очеркам, и среди них совсем уже фальшиво, аллегорично выглядит все моменты условно-символические.

Повесть расползается, делается скучной, она не имеет в смысле эмоциональном - кульминационного пункта и не имеет конца. По тому, как она начата, она не может и не должна здесь кончаться, но продолжать ее тоже неизвестно зачем - повесть распалась.

Язык повести тоже не выдержан: иногда он очень прост, душевно окрашен (автор находит вдруг замечательные подробности в изображении наружности, в жесте, в диалоге), а иногда этот язык ложнопатриотичен, банален или вдруг спускается до натуралистической грубости, до физиологизма, или бесцветен, как в любом газетном очерке.

Чувствуется, что писал талантливый человек, который сам не осознал (художественно не осознал) до конца свой замысел, не выносил его. И я бы советовал Авдеенко в таком виде повесть свою не издавать.

1944

А. КОПТЯЕВА. «ТОВАРИЩ АННА»

А. Коптяева, автор романа «Фарт», изданного перед войной издательством «Советский писатель», написала новый роман - «Товарищ Анна», - свидетельствующий о росте ее писательского дарования.

Место действия романа - золотые прииски в далекой сибирской тайге. События развертываются перед войной. Основная тема романа - личное и общественное в жизни советского человека. Коптяева убедительно показывает, насколько в нашей жизни и работе первое неотрывно от второго. Личное счастье возможно на основе труда на благо людей, оно возможно между людьми, для которых семья - трудовой союз, скрепленный общими интересами и цельной любовью без лжи и скидок и эгоистического самолюбования, - союз, в котором рождение детей, их воспитание - есть одновременно и естественное выражение, и продолжение любви, дело глубоко общественное.

В романе гармонически - я говорю сейчас о чисто художественной стороне дела - переплетена жизнь семейная, личная, любовная с жизнью и работой людей на производстве, в обществе, - одна входит в другую. Заслуга автора в том, что у него эта вторая жизнь - на производстве, в обществе - не является только фоном для первой, а фактически, сливаясь с первой, является главным содержанием жизни людей. Особенно удался автору образ главной героини - Анны, руководительницы крупного золотодобывающего предприятия, образ цельный, гармоничный и сильный, в котором многие современные женщины найдут свои черты.

Коптяева хорошо видит и чувствует природу и умеет ее изображать.

Роман местами несколько растянут. Следовало бы убрать некоторые - немногочисленные - резкие и претенциозные выражения, отмеченные мною в тексте.

История первого замужества Валентины, одной из героинь романа, вряд ли уместна в конце романа, она должна, быть рассказана где-то в начале или в середине: здесь она отяжеляет роман композиционно и как-то неуместна по эмоциональному восприятию. В этой истории тоже следовало бы убрать некоторые художественно неоправданные резкие выражения.

1944

П. ЗАМОЙСКИЙ. «МОЛОДОСТЬ»

(Первый вариант)

Это правдивая, хорошая книга, автобиографический роман, действие которого развертывается в последние месяцы: империалистической войны 1914-1918 годов и кончается, Октябрем.

Герой романа - крестьянин из бедной семьи, молодой парень, участник войны - из-за ранения, превратившего его в полуинвалида, возвращается к себе домой, в деревню, когда война еще в самом разгаре, но по всей атмосфере жизни деревни уже чувствуется назревающая революционная гроза. От его лица ведется повествование, и его глазами дана жизнь деревни, кристаллизация ее революционных элементов, борьба за народные права в первые месяцы после февраля, всевозможные дела и судьбы. При некоторой растянутости романа и отдельных, не столь многочисленных, стилистических неряшливостях, роман написан хорошо, просто, душевно. Духовный мир крестьянина, и передового, и отсталого, и ищущего правды, и уже очерствевшего от корысти, духовный мир женщины-крестьянки - все это дано с большой внутренней правдивостью и подлинной лирической силой. Я не знаю другого произведения, где бы с такой чистотой, отсутствием всякой грубой физиологии, которой так любят злоупотреблять многие авторы в изображении деревни, были даны любовь и любовные отношения в русской деревне. Все люди в изображении Замойского встают такими очеловеченными, что это не может не волновать. Замойский. как никто из современных авторов, видит эту сторону жизни деревни, которая была за семью печатями, скажем, даже для Бунина. И в этом большая заслуга Замойского.

Но роман его был написан задолго до этой войны. В нем подняты и заострены те вопросы и проблемы, которые волновали автора в 1917-1918 годах, без всякого учета, какие стороны жизни России того времени, какие вопросы и проблемы того времени нужно было бы предусмотреть, поднять и развить в условиях современной Отечественной войны.

Роман целиком и полностью заострен против всех мрачных, страшных, звериных сторон старого царского строя, и весь его, романа, внутренний пафос обрушивается на бессмысленность империалистической бойни, на ужас ее для народа; роман показывает страшную бесперспективность жизни для сотен тысяч калек, которых породила война, и справедливо видит выход для народа в революции, которая может родиться (и родилась) из поражения России в той войне. В силу этого в романе нет никакого заострения против немецких империалистов, которые ведь и тогда выступали тоже как злейшие империалисты.

Нельзя не видеть, что в наши дни без учета многих других сторон и вопросов жизни России того времени, без показа того, что и в той войне старый строй в корыстных целях помещиков и капиталистов эксплуатировал подлинные патриотические чувства нашего народа, благодаря которым и в той войне наш народ зачастую проявлял подлинные чудеса героизма, без очень развернутого и ясного объяснения (не публицистического, а исходя из народной жизни) всей огромной разницы между той войной и этой, - без учета и показа всех этих и многих других вопросов и обстоятельств роман будет звучать в наши дни очень странно и, вопреки воле автора, будет путать мозги молодому читателю неверными параллелями, основанными на чисто внешнем сходстве ряда обстоятельств, присущих войнам.

П. ЗАМОЙСКИЙ. «МОЛОДОСТЬ»

(Второй вариант)

Замойский проделал большую работу над романом, убрав все, что было бы не ко времени в наши дни.

В целом роман - явление незаурядное.

1945

М. ЕФЕТОВ. «ДВА ПИСЬМА»

Ефетов пишет о простых, рядовых советских людях. Его тема - рождение человека-работника, рождение новых человеческих отношений в обществе, семье, труде, войне.

Ефетов стремится работать в хорошей литературной манере - Чехова и отчасти тех из писателей США, которые в общем идут за Чеховым.

Но, работая в этой школе, Ефетов не преодолел некоторых грехов ученичества. Часто, найдя правильное решение темы, хороший, верный сюжетный рисунок, автор не дает необходимой психологической мотивировки поступкам героев (рассказ «На путях»), или внезапным сюжетным трюком снижает поднятую им большую тему («Диспетчер»), или не доводит до конца, до психологической ясности, раскрытый им процесс становления личности и человеческих отношений («У самого синего моря»). Эти недостатки автором могут быть (и должны быть) исправлены, если он еще хорошенько поработает над своими рассказами.

У него есть подлинные удачи - рассказы «Папоротник», «Галя». Однако и в этих рассказах есть погрешности стиля, характерные для всего сборника, - погрешности легко исправимые, но все же довольно частые. Следовательно, автору необходимо поработать и над языком своих рассказов.

Тема, поднятая им, - нужная и большая тема. В манере автора есть простота, мягкость, а главное - чувствуется любовь автора к своим героям. Он вполне в силах довести свои рассказы до необходимого совершенства.

1946

Н. ТОЛПЕГИН. «В СОПКАХ ПРИМОРЬЯ»

(Повесть в стихах)

Несомненно, автор вложил в эту поэму немалый труд. Но поэтически она сработана вяло, безындивидуально, - не чувствуется подлинного поэтического мастерства. По существу, она ничего не несет нового. Все факты из жизни Суханова и Лазо, эпизоды борьбы за советский Дальний Восток давно уже известны. Некоторые из них (смерть Суханова, смерть Лазо) изложены автором неточно. А главное - нет в поэме подводного поэтического хода, того «второго плана», который превращал бы поэму в произведение искусства.

1946

АЛЕКСЕЙ ЮГОВ, «ДАНИИЛ»

Достоинство этого романа в том, что он, в сущности, впервые открывает русскому - и, конечно, не только русскому - читателю малоизвестный и такой примечательный период русской истории, отмеченный двумя выдающимися полководцами и государственными деятелями Даниилом Галицким и Александром Невским. Югов впервые открывает эту страницу истории перед многомиллионным читателем, открывает ее во всеоружии знания и с присущим ему свое обычным талантом.

Отдельные главы этого романа написаны с подлинным блеском: разгром венгров, Золотая Орда и особенно столица Золотой Орды, встреча Даниила с Невским, спор Даниила с Карпини - папским представителем.

Тем не менее роману присущи две особенности, которые поневоле ограничивают круг его читателей, во всяком случае, затрудняют восприятие романа для читателя непосредственного и не столь разносторонне образованного.

Первая особенность. Язык романа стилизован, и хотя мне трудно было бы сказать, что он стилизован исторически неверно (я вправе предполагать, что он стилизован безупречно), тем не менее для непосредственного, неискушенного сознания язык романа перегружен архаизмами (особенно в первой части) и труден для восприятия.

Вторая особенность. Автору дороги многие страницы истории малоизвестные, и поэтому он охотно восстанавливает и воспроизводит их в памяти. Сами по себе эти страницы истории важны, и примечательны, и прекрасно написаны, но зачастую они не включены в непосредственный сюжет романа или занимают в нем, в сюжете, слишком большое место. Поэтому историко-описательная часть занимает в романе непропорционально большое место, в ущерб живому, непосредственному сюжетному развитию, которое в художественном произведении, а особенно в историческом, играет исключительную роль. И даже такие интересные сами по себе главы, как встреча и спор Даниила и Карпини, покажутся массовому читателю скучными и лишними, поскольку они не на место поставлены, кажутся лишенными всякой связи с предыдущими и, неизвестно по какой связи и причине, завершают роман, оставляя читателя в недоумении.

При всей серьезности этих замечаний, роман Югова представляет собой своеобычное историко-литературное и художественное явление и заслуживает высокой оценки.

1947

САБИТ МУКАНОВ. «СЫР-ДАРЬЯ»

Материал романа обнимает период, непосредственно предшествовавший Отечественной войне, и период Отечественной войны: постройка оросительного канала в районе Сыр-Дарьи и работа колхозников-казахов в дни Отечественной войны. Но тема романа значительнее и шире. Сабит Мукапов показывает новых людей - казахов старшего и младшего поколений, воспитанных советским строем.

Особенно удались автору фигуры старого колхозника Сырбая, инженера Анатолия Владимировича и образы молодежи - Айбарши и Даулета.

Роман можно считать большой удачей Муканова и всей казахской советской литературы. Роман - свидетельство перехода лучших писателей Казахстана к современной теме.

Роман написан в свободной манере, оригинален по форме. Есть отдельные длинноты. Иногда автор, безбоязненно; оперирующий публицистическими отступлениями, несколько злоупотребляет цифрами.

Есть некоторая неправдоподобность в том, что Айбарша остается ночевать у Калакая после душевной беседы с ним, все-таки она должна чувствовать презрение к нему. Калакай перед беседой с Айбаршой показан слишком подлым человеком для того, чтобы его можно было так быстро простить. 'Эти мелкие недостатки легко исправить.

Роман - незаурядное явление казахской литературы.

1947

Ф. ПАНФЕРОВ. «БОРЬБА ЗА МИР»

(Книга первая)

У нас слишком мало произведений о жизни советского тыла в дни войны. Первая книга романа Панферова неровна. Наиболее удачны главы о строительстве промышленности на востоке в дни войны. Хороши образы уральских рабочих; и образы двух старых московских рабочих. Неудачны главы, где автор стремится показать немецкую оккупацию в деревне. С моей точки зрения, там нехорошо даны не только немцы, но и наши колхозники, - я говорю о нехудожественном их изображении.

Редактору книги совместно с автором следовало бы хорошенько поработать над языком книги. 1948

В. АРДОВ. «ОЗОРНИК»

(Юмористические рассказы)

Подавляющее большинство рассказов сборника написаны с присущим Ардову мастерством в этом жанре. Они действительно смешны, язык рассказов простой, ясный, точный фабула неожиданна. В сборнике гармонично соединены вещи с глубоким содержанием, такие, как «Дурной обряд», или «Колхозный гость», или «Среди животных», с вещами сатирическими («Редкий экземпляр», «Ее права», «Мнимый незаменимый», «Утренняя стенограмма» и многие другие), и просто развлекательные, веселые рассказы («Лунатик», «Грандиозная комбинация» и др.), но и последние в большинстве своем имеют общественную «изюминку».

Мне кажется, не следовало бы включать в сборник следующие вещи: «Разведка с угощением», «Красивая пара», «Футбол», «На посту», «Любовное приключение», - как вещи неудачные, плохо написанные, где автор не соблюл чувства меры и впал в пошлость.

Скетч «Хорошая соседка» мог бы быть и оставлен, но он не украшает сборника.

Что же касается водевиля «Нижегородское сватовство», то я советовал бы автору исключить его из сборника, как вещь, абсолютно не гармонирующую со всем сборником, хотя сама по себе она вполне литературна.

Кое-где рассказы нуждаются в легкой стилистической правке. Более тщательно следовало бы поработать над рассказом «Изнурительный способ».

1950

Печатается по изданию: А.А. Фадеев. Собр. соч. В 5 т. - Т. 5. - М., 1961. - С. 62 - 87.

12 июня 1953 года

Уважаемый товарищ Васильев!

Разумеется, я не имею оснований возражать против того, чтобы «Молодая гвардия», на которую Ваше издательство имеет первое и преимущественное право, была выпущена в свет новым изданием в соответствии с «каноническим» текстом романа. Учитывая, что до самого последнего времени мною лично, иногда по подсказке редакторов и читателей, вносились те или иные частичные поправки и изменения в тексте, я озабочен тем, чтобы Ваше издательство имело именно самый последний, действительно «канонический» текст.

В связи с этим к Вам лично обратится на днях личный мой секретарь Валерия Осиповна Зарахани, и я попрошу Вас передать ей верстку - с тем чтобы она внесла в нее все необходимые поправки. Я эту верстку завизирую и верну Вам.

Пользуясь случаем, я хочу объяснить Вам, чем вызвана моя столь резкая и острая реакция на так называемые «стилистические поправки» редактора, которого Вы теперь отстранили от редактирования. Вовсе не потому, что я не ценю работы редактора и отношусь к этой работе без уважения. Наоборот: мне приходилось говорить об этом в печати - и я неоднократно доказывал это в практике собственной работы с редакторами - писатель не может обойтись без редактора, если это серьезный писатель. Очень много полезного подсказал мне Ю. Лукин, редактировавший в свое время все мои сочинения (которых, правда, не так много). Я был очень благодарен за многое, подсказанное мне т. Морозовой, когда-то работавшей в Вашем издательстве. Наконец, редактор Военгиза т. Козлов и редактор Гослитиздата т. Платонова могут подтвердить, как внимателен я был ко всем их замечаниям. (Я уже не говорю о том, что начиная с 1945 года, когда роман печатался в «Комсомольской правде» и в журнале «Знамя», и по сей день я получал и получаю различного рода ценные поправки от читателей, учитываю их, когда они справедливы).

Но тем не менее в практике издательств, и именно в вопросах редактирования, очень много губительного для литературы и антигосударственного с точки зрения расходования средств.

Надо добиваться того, чтобы все основные замечания и поправки автору были сделаны при первом издании. Только при первом издании нужен редактор. Причем все его предложения должны быть просмотрены тем или иным коллективом редакторов, а затем - обязательно - главной редакцией, чтобы все эти замечания - идеологического, художественного порядка, стилистические и пр. - в основном исчерпали все, что издательство имеет в этом отношении к автору и чтобы шли не от отдельного лица (редактора), а от издательства. Для всех последующих изданий вообще не нужно уже никакого редактора, а нужна опытная техническая редакция и корректура. Это не означает того, что тот или иной редактор издательства не обязан и не имеет права посмотреть в новое издание и внести автору (опять-таки согласовав с главной редакцией) те или иные новые предложения, почему-либо упущенные, не предусмотренные ранее, - если они эти предложения, действительно необходимы. Но это уже нельзя рассматривать, как новую редактуру. А что получается на деле? С самого начала, при первом же издании, рукопись фактически передоверяется одному лицу. Оно, это лицо, т. е. редактор, сделает ряд правильных замечаний, но очень многое нуждающееся в поправках упустит, а кроме того, внесет еще немало никому не нужной отсебятины. После мучительных споров с автором книга выходит в свет. При повторном издании новый редактор - особенно если книга выходит в другом издательстве или если в данном издательстве сменились редакторы или сменилось руководство - вносит новые поправки - опять-таки частично правильные, ибо прежним редактором многое было упущено, - опять кое-что прозевает (ибо он один!) и опять-таки внесет немало отсебятины, только раздражающей автора. Чем больше изданий, тем меньше редактору возможностей сделать правильных замечаний и тем больше он вносит отсебятины, потому что ему нужно оправдать свою заработную плату или полистную оплату, если он редактор внештатный. Что в этом деле антисоветского? Во всех издательствах при такой постановке дела либо раздуты штаты редакторов, либо редакторы фактически недогружены при видимости «перегрузки», либо широко используются внештатные редакторы. Ибо за каждое последующее издание внештатный редактор получает деньги, а для штатного редактора каждое последующее издание также засчитывается в норму листов, которые он обязан отредактировать. А так как фактически редактировать нечего, получается обман государства, кормушка для людей малограмотных, окололитературных, ищущих легкого и безответственного заработка. А что в этом деле губительного для литературы? При такой постановке дела, когда фактически одно лицо «редактирует» - одно издание, потом второе лицо - другое издание, третье издание, они, эти лица, волей-неволей вторгаются в сферу, им неподведомственную, поправляют стиль не потому, что в нем обнаружены неточности или литературная неграмотность, а потому, что им данное выражение «не нравится», стремятся подогнать индивидуальный стиль писателя под нечто среднее, «чистенькое» с точки зрения данного редактора. Каждый писатель с годами совершенствует свой стиль, но основа стиля - так же как походка человека, - формируется с молодых лет, каждого хорошего писателя можно сразу узнать по его индивидуальному стилю, и подогнать этот стиль под что-то заданное и среднее - это уродовать и калечить писателя (как уродовало бы и калечило человека, если бы ему говорили: «ты не так ставишь ноги при ходьбе, тебе нужно ставить носки сантиметра на три больше наружу, а руками ты размахиваешь, точно загребаешь, а тебе нужно ставить их ребром и поводить взад-вперед более чинно» и при этом - для памяти - бить его по ногам и по рукам).

Единственный выход из положения только в том, чтобы редактировать всерьез и до конца первое издание данной книги. Имея основного редактора книги, взять его редактуру, коллективно и окончательно довершить редактирование в главной редакции, предлагая поправки автору уже как более или менее окончательные и от имени издательства. А все остальные издания данной книги выпускать с хорошей технической редакцией и корректурой, чтобы не было опечаток. Вторичное прочтение книги тем же или другим редактором (при переиздании) и некоторые дополнительные поправки уже не могут рассматриваться как редактура, и не должны оплачиваться. Штат редакторов в издательстве и число внештатных редакторов не должно быть большим: их нужно столько, сколько необходимо для тщательного, честного, доведенного до конца редактирования первых изданий каждой книги. И это должны быть люди опытные, проверенные и хорошо грамотные.

Вы скажете, а как же выращивать новые кадры редакторов из людей молодых, еще неопытных? И Вы затронете один из самых важных вопросов редакторского дела. Да, необходимо привлекать к редакторскому делу грамотную в литературно-художественном отношении молодежь с призванием к этому делу. Надо учить, воспитывать ее. При настоящем контроле и коллективной проверке в недрах самого издательства молодежь будет расти быстро. А кроме того, надо поставить перед Главполиграфиздатом остро вопрос о необходимости создания постоянных курсов редакторов, не очень долгосрочных, но таких, где редакторы разных издательств могли бы периодически повышать свою квалификацию.

Возможно, что редактор нового издания моего романа, которому сейчас так попало от меня и от Вас, способный и растущий молодой редактор. Тогда Вам не стоит применять к нему сразу строгие организационные меры, а надо его учить, и надо поставить его в условия коллективной проверки и контроля.

С приветом
А. Фадеев.

Печатается по изданию: А.А. Фадеев. Собр. соч. В 5 т. - Т. 5. - М., 1961. - С. 453 - 456.

Ленинград, улица Пестеля (быв. Пантелеймоновская), 14, кв. 11, 9 марта 1927 г.

Дорогой Алексей Максимович. Двадцать лет я не видел Вас. Не знаю, как это вышло. Когда Вы были в России, я был за границей, потом - с начала войны - жил в провинции. Вернулся же я в Питер летом 1922 года - вскоре после Вашего отъезда отсюдаА.М. Горький выехал за границу из Петрограда 16 октября 1921 года..

Но я был так взволнован и обрадован, когда А.Н. Старк сказала мне, что Вы не забыли меняА.Н. Старк, сотрудница ленинградского отделения ОГИЗа, побывала у А.М. Горького на острове Капри и познакомила его с книгами отдела детской литературы ЛенОгиза.. Наша встреча на даче у Стасовых, потом Ялта, КуоккалаС.Я. Маршак вспоминает о встречах с А.М. Горьким на даче у Стасовых - 22 августа 1904 года, в Ялте (в марте - мае 1905 года), в Куоккала (Финляндия) - 11 июня 1905 года., - все это стало для меня эпосом.

Кажется, до Вас дошли мои книжки, посланные через Наркоминдел. Понравились ли они Вам? Скоро пошлю еще, если Вам интересно.

К детской литературе я пришел странным путем. В 1913 году я познакомился с очень любопытной школой в южном Уэльсе (Wales). Дети жили там почти круглый год в палатках, легко одевались, вели спартанский образ жизни, участвовали в постройке школьного дома. Я прожил с ними около года - и это было счастливейшим временем моей жизни. Во всяком случае, это было единственное время, когда я чувствовал себя здоровым. После революции я работал в наших колониях для ребят. Блэк и народная детская поэзия - вот еще что привело меня к детской литературе. А к тому же у меня дома есть читатели, которые иногда заказывают мне книги - мои маленькие сыновья.

О нашей редакционной работе рассказывала Вам A.Н. Старк. В отделе дет(ской) литературы Госиздата, когда мы начинали работу, преобладали профессиональные детские писательницы и переводчицы. Большинство книг о природе, технике, путешествиях - было переводом или компиляцией. Детей приучали к литературно-безличному, шаблонному, переводному языку. Бывали и хорошие книги, но редко. Значительная часть старой детской литературы отметалась по педагогическим соображениям. В последнее время выработался новый шаблон - бытовая беллетристика и поэзия для детей (детдом, школа, беспризорные, пионеры, дети - участники гражданской войны) с псевдосовременным жаргоном и надуманным бытом, или «производственная» литература - довольно сухая и скучная. Трудно было начинать в таких условиях.

Мы притянули к работе самых разнообразных людей - Николая Тихонова (видели ли Вы «От моря до моря» и «Военных коней»?), Пришвина («Рассказы егеря Михал Михалыча»), ЧапыгинаЛенинградская редакция Гиза к этому времени выпустила книжку А. Чапыгина «Весна в лесу» («Сказки»), Гиз., Л., 1926., Бориса Житкова - очень наблюдательного и бывалого человека («Про слона», «Морские истории», «Паровозы», «Река в упряжке»)Книга «Река в упряжке (Волховстрой)» вышла под редакцией Б. Житкова (Гиз., М. - Л.) в 1927 году.. Очень было бы хорошо, кабы можно было обходиться в детской литературе без «посредников» - популяризаторов и компиляторов. Мы привлекли людей ценных для нас своим личным жизненным опытом: участников экспедиций, охотников, революционеров и т. д. Новорусский написал «Тюремных Робинзонов» о Шлиссельбургской крепостиГлавы из книги М.В. Новорусского печатались ранее в журнале «Воробей» (см. письмо № 57). Отдельной книгой издано в 1926 г., Лебеденко - о своих поле; так в Китай и с амуидсеновской экспедицией на СеверПисатель А.Г. Лебеденко (р. 1892 г.) участвовал в авиационном перелете 1925 года Москва - Пекин и в перелете Ленинград - Шпицберген на дирижабле Нобиле (1926 г.), о чем рассказал в книгах для детей «Как я летал в Китай» (Гиз., Л., 1926) и «На полюс по воздуху» (Гиз., М. - Л., 1927). «Молодой писатель, охотник и зоолог Бианки написал большую, книгу (она еще не вышла) - «Лесная газета», лесные события за год.

В книжках для маленьких мы избегаем «сюсюканья» - подлаживания к детям. Нет ничего лучше народных детских прибауток, песенок, считалок, скороговорок-тараторок, «дразнилок». Очень важно достигнуть в детской книжке четкости пословичности. Как говорит мой товарищ по работе - художник Лебедев; текст книжки дети должны запомнить, картинки вырезать, - вот почетная и естественная смерть хорошей детской книжки.

Для старших очень нужна большая повесть, роман. Почему-то в Англии многие писатели для взрослых умели и умеют писать и для детей. А у нас сложность - и формальная и психологическая - мешает людям писать для детей.

Про меня говорят, что я стремлюсь всех превратить. в детских писателей. Ну что ж, попробуем.

Очень мешает нам в работе отношение педагогов (а они. почти единственные, к сожалению, критики и рецензенты детлитературы). Почти всегда они оценивают произведение только со стороны темы («Что автор хотел сказать?»). При этом они дают похвальные отзывы явно бездарным произведениям и порицают талантливые книжки, не подходящие под их рубрики. Прежде всего они боятся сказочности и антропоморфизма. По их мнению, фантастика (всякая) внушает детям суеверие. Напрасно в спорах мы указывали, что всякий поэтический образ решит антропоморфизмом - оживлением, очеловечиванием всего окружающего. Один из педагогов на это ответил мне: если поэтическое сравнение употребляется со словом «как» («что-то, как то-то»), тогда можно; если же без слова «как», - то сравнение собьет ребят с толку. Веселые книжки - особенно те, в которых юмор основан на нелепице, - упрекают в легкомыслии и в том, что они вносят путаницу в детские представления.

В отношении текста и рисунка есть еще одно неправильное суждение. Требуют, чтобы весь текст, все слова и обороты речи были понятны ребенку, а это чаще всего ведет к зализанности и приглаженности, к вытравлению личности писателя из произведения. А вот я помню, что в возрасте 9 - 10 лет я читал книги, где не все было мне одинаково понятно. Надо же узнавать новые слова и новый, непривычный склад речи. То же требование, предъявляемое к рисунку, час-то лишает рисунок того же, главного: личности художника. Пусть люди с юности приучаются к тому, что художественные образы не летят сами, как гоголевские галушки, в рот, а иногда требуют от читателя сосредоточенного внимания и активности. Конечно, мы и сами, как только можем, стремимся к простоте.

Простите, что так пространно пишу. Мне очень хочется, чтобы Вы, Алексей Максимович, были в курсе наших дел.

В последнее время нам принесли интересную книгу - автобиографического характера. Автор - рабочий Гудим, слесарь «Красного Арсенала», 39 летКнига не была выпущена ленинградской детской редакцией.. С необычайной эпической полнотой, простым и торжественным стилем повествует он о своем отце, хозяине, товарищах по мастерской; все они так хорошо у него разговаривают, курят, пляшут. Местами очень трогательно, местами же неуклюже и даже нелепо. Автор - и художник (скульптор), и изобретатель. Думаю, что эту вещь надо напечатать без поправок, но с предисловием. Если бы автор был помоложе, следовало бы, быть может, воздержаться от печатанья первой его книжки и ждать от него других вещей. Но ведь ему около 40 лет, и он почти неграмотен. А было бы жаль, если бы пропал такой любопытный документ. Если хотите, я пошлю Вам эту вещь, когда будет переписана.

Ну вот. Написал целую повесть. Кабы можно было бы увидеться с Вами! А то пишешь и не знаешь, о главном ли говоришь, о самом ли важном. К тому же я сейчас совсем болен. Вероятно, скоро мне удастся поехать на месяц - на два в Кисловодск, - полечить сердце и отдохнуть.

Напишите мне, дорогой Алексей Максимович. Был бы Рад узнать, как поживает Максим, его жена и дочь.

Если я уеду, - адрес останется тот же: письмо мне перешлют.

Примите мой привет.

С. Маршак

Печатается по изданию: С. Маршак. Собр. соч. В 8 т. - Т. 8. - М., 1972. - С. 93 - 95.

Лебяжье, Балтийская ж. д., 14 августа 1928 г.

Дорогая Лида.

Только вчера получил Ваше письмоПисьмо Л.К. Чуковской не сохранилось.. Очень рад, что Вам хорошо в Нижнем. Побывайте, если еще не были, на крепостной стене. По ней можно обойти вокруг всего города.

К 26-му буду ждать Вас. Теперь о Вашем рассказеРечь идет о рассказе Л. Чуковской «Ленинград - Одесса», выпущенном отдельной книжкой в 1929 году (Гиз., М. - Л.).. Евгений ЛьвовичЕ.Л. Шварц в то время работал в редакции детского отдела Лен Огиза. передал Вам мои замечания. Я очень жалел, что не мог поговорить с Вами непосредственно. Сейчас мне трудно восстановить впечатления. Но, во всяком случае, работать над рассказом стоит (даже при новом «методе работы»).

Нужно только, чтобы случай показался удивительнее или смешнее или трогательнее. Ведь рассказ маленький тем сильнее должна быть его тенденция.

Ощущение уюта и покоя в вагоне, пока все благополучно, и железнодорожного ужаса и хаоса, когда пассажир нарушает неумолимый порядок, - должно быть резче. Это может быть достигнуто простыми и спокойными средствами.

Попутчиков Вашей героини не подавайте сразу пачками (они сливаются), а лучше порознь одного за другим. При первом знакомстве до отхода поезда они обыкновенно кажутся злыми и беспокойными; их самих и их вещей кажется страшно много. Потом, когда поезд трогается, все утрамбовывается; становится просторно и уютно. Прежних людей и узнать нельзя (как Вашу даму, когда она сняла шляпу). Начинаешь понимать, кто есть кто. Первый чай и свеча в фонаре все изменяют. В вагоне появляется свой уклад, жизни, свой порядок - как в жилом доме. Вот почему, если попадешь по ошибке не в свой вагон, даже не в свое отделение, - все кажется чужим, не таким. Запах не тот.

Только описывая наружность людей (даже случайных), не полагайтесь на силу таких характеристик, какие Вы даете пассажирам (человек со сросшимися бровями и проч.). Это равнодушные характеристики. Черты, действия, слова каждого лица должны быть находкой, а не чем-то более или менее равнодушно выдуманным или сочиненным. Строгие требования? Не очень. Вам это удается иногда (в «Тарасе»)Имеется в виду «Повесть о Тарасе Шевченко», над которой работала Л. Чуковская в то время (напечатана в 1930 г.).. Разговоры в вагоне могут быть не праздными (для Вас; в отношении главного действия). Эти разговоры (о случаях на жел<езной> дор<оге>, об опозданиях, катастрофах и проч.) могут подготовить то настроение, которое нужно будет, когда девочка потеряет свой вагон и попадет в другой поезд. Понимаете?

Возвращение девочки в свой вагон (если Вам удастся дать его раньше) будет очень радостным для читателя. Если попутчики станут нужными и живыми, расставание с ними в Одессе тоже не будет случайным эпизодом, как у Вас. Вообще ничего случайного, равнодушного, безразличного быть не должно.

Очень жаль, что пишу все это по памяти, не имея рукописи перед глазами. Тогда мои замечания были бы точнее и убедительнее.

СавельевЛ. Савельев - писатель, в то время редактор ленинградского отдела детской книги Гиза. отвечает мне на письма, но всегда злит меня формальностью и негативностью ответа. Бог ему судья. Работать ему, бедняге, приходится много. Ведь он почти один. Очень странное письмо получил я от ВведенскогоКнижка А. Введенского «Кто» в то время готовилась в редакции к изданию; вышла в свет в 1930 году.. Он удивлен, что я недоволен и последним вариантом «Кто», и пишет, что все сделано «по моим указаниям». Так может говорить только портной. Ведь «по указаниям» можно разно сшить. Ведь правда? А вещь все не вытанцовывается, хотя я и очень верю в его талантливость.

А у Вас рассказ выйдет. Вы умная девочка.

Я каждый день работаю - пишу, перевожу. Трудно приниматься за писание после почти трехлетнего безделия (в отношении моей собственной работы эти годы были почти пустые). Собираюсь себя перевоспитывать и учиться, учиться. Только бы не задавила меня осенью редакционная работа. С ужасом думаю об этом.

Прощайте, голубушка. Пишите.

Ваш С. Маршак

Печатается по изданию: С. Маршак. Собр. соч. В 8 т. - Т. 8. - М., 1972. - С. 106 - 108.

Ленинград, 3 июня 1937 г.

Многоуважаемый
Александр Мелентьевич,

Рукопись Вашу («Волшебник изумрудного города»)Книга А.М. Волкова «Волшебник изумрудного города» - переработка сказки американского писателя Ф. Браума 'Мудрец из страны Оз'. я получил и сейчас же прочел, но болезнь помешала мне своевременно ответить Вам.

В повести много хорошего. Вы знаете читателя, пишете просто. У Вас есть юмор. Когда мы с Вами увидимся - либо в Москве, либо в Ленинграде, если Вы сможете сюда приехать, - я выскажу Вам некоторые свои замечания в отношении языка, стиля и т. д. Пока же я хочу только сказать Вам, что - по моему впечатлению - Вы можете быть полезны детской нашей литературе.

Если говорить о недостатках повести, то я пока указал бы только на один, - объясняющийся, впрочем, тем, что в основу повести положена иностранная сказка: повесть немножко вне времени. Разумеется, в сказочной, фантастической повести Вы имеете право на некоторую отвлеченность и «вневременность». Но если Вы вчитаетесь в «Алису»Имеется в виду повесть Л. Кэрролла «Алиса в стране чудес»., Вы увидите, что - несмотря на всю фантастику - Вы чувствуете в этой вещи Англию совершенно определенной эпохи. Даже на пересказах и переводах всегда есть печать того или другого времени. Есть какая-то точка зрения, по которой можно почувствовать, где и когда это делалось.

Все же я хотел бы, чтобы Ваш первый опыт дошел до читателя. Я поговорю о повести с редакцией Детиздата (если Вы против этого не возражаете), и тогда решим, как и с кем Вы будете над книгой работать. Надеюсь, что редакция долго не задержит решения вопроса о том, может ли она включить книгу в свой планКнига А.М. Волкова «Волшебник изумрудного города» была издана в 1939 году (Детиздат, М. - Л.)..

Я сейчас чувствую себя немного лучше, чем прежде, и если Вы пришлете мне вторую свою книгуРукопись книги «Первый воздухоплаватель» (впоследствии издана под названием «Чудесный шар», Детиздат, М. - Л., 1940)., с удовольствием ее прочту.

Очень рад буду с Вами познакомиться. Примите мой привет.

С. Маршак

Печатается по изданию: С. Маршак. Собр. соч. В 8 т. - Т. 8. - М., 1972. - С. 155 - 156.

Москва, <20 мая 1946 г.>

Дорогой товарищ Левитин,

К сожалению, я так занят, что не мог ответить Вам сразуИ.М. Левитин (Ленинград), инвалид Отечественной войны, прислал стихи для детей на просмотр С.Я. Маршаку; в письме (без даты) рассказал о своей судьбе..

Стихи Ваши я внимательно прочел. Полагаю, что у Вас есть литературные способности, но для того, чтобы добиться профессионального умения, придется еще немало поработать. Впрочем, процесс этой работы сам по себе доставит Вам много удовлетворения и радости, если только Вы найдете возможность тратить на это столько времени и сил, сколько потребуется.

Прежде всего надо выяснить, какой жанр литературы - проза или стихи, рассказы или сказки, очерки или повести, стихи для детей или для взрослых - больше всего соответствует Вашим способностям и дает Вам возможность проявить свои мысли, чувства, жизненный опыт и наблюдения. Вопрос этот решить - не так просто. Жалко, что я не видел Вашей Прозы и не знаю, что Вы еще пробовали писать.

В Ваших стихах для маленьких детей есть хорошее и Плохое.

В некоторых Ваших стихах есть живые строки, естественные по интонации, энергичные по размеру.

Например:

Лишь одна

Дорога к бору -

Раньше псов

Забраться в гору.

Или такая концовка:

Он свернулся,

Как клубок,

Вниз скатился

И - в лесок!

(Однако «как клубок» не хорошо потому, что столкновение двух «К» неблагозвучно. Этого следовало бы избежать)., В начале стихотворения «Пчелка» первое четверостишие,

хорошо слажено. Вам не пришлось ломать фразу, чтобы вместить ее в стихотворную строфу. Это неплохое начало для, маленького рассказа в стихах.

Но во второй же строфе Вы нарушаете лад, переходя от дактилической, трехсложной рифмы (хол-ми-ке - до-ми-ке) к женской, двухсложной (забо-ты - со-ты). А дальше в седьмой строфе - Вы совсем меняете размер («Сядет плавно и легонько»).

Менять размер внутри стихотворения можно. Но это следует делать сознательно, когда этого почему-либо требует содержание, то есть когда по ходу дела нужно передать ускорение или замедление действия. Кроме того, такие переходы должны быть музыкальны. Посмотрите песню рыбки в поэме «Мцыри» Лермонтова. Этой песне предшествует другой стихотворный ритм. Но как радует слух этот неожиданный и в то же время естественный переход.

Но самое главное, о чем я хотел бы сказать Вам, заключается в следующем.

Даже самые простые стихи для самых маленьких ребят не должны состоять из «общих мест», то есть из материала, всем известного до Вас и без Вас. В каждую простейшую песенку надо вложить частицу себя: что-то, что Вы по-настоящему любите, помните, хорошо заметили, что стало для Вас дорогим.

А если шутка, прибаутка, - то она должна быть такая, чтобы автору самому было от нее весело и смешно.

Если в Ленинграде есть кому о Вас позаботиться (Союз писателей, Детгиз или хотя бы та же «Ленинградская правда»), - пусть раздобудут для Вас побольше книг. Познакомьтесь с народной детской поэзией. Лучше всего, если для Вас достанут в Публичной библиотеке или в другой (напр<имер>, в Академии наук) сборничек народных песенок БессоноваСборник русского литературоведа-слависта П.А. Бессонова (1828-1898) «Детские песни», №., 1868.. Читайте поэтов - не только детских и не только современных. Поэту, который пишет для детей, необходимо развить вкус, овладеть настоящим мастерством. Читайте уже известных Вам поэтов (таких, как Пушкин, Баратынский, Тютчев, Некрасов, Фет, Блок), но читайте заново, вникая в строй их мысли и ритма.

То же относится и к прозе. Прозу Лермонтова, Гоголя,

Чехова, Лескова, Толстого Вам следует не только перечесть, но и обдумать самым тщательным образом.

Мне, конечно, трудно давать Вам советы. Я не знаю Ваших обстоятельств, а потому не знаю, насколько все это для Вас осуществимо.

На всякий случай я говорил о Вас в здешнем Детгизе и просил, чтобы директор (т. Дубровина) поручил Ленинградскому отделению Детгиза позаботиться о Вас. Там есть хорошие, достойные люди.

Я думаю, что, несмотря на Вашу молодость, Вы успели накопить богатый жизненный опыт, большой запас впечатлений, наблюдений и чувств. Все это Вам пригодится в литературной работе. В этом смысле песенки для самых маленьких представляют собою не слишком емкую, не слишком вместительную форму. Я не мог познакомиться с Вами, как с человеком, только по Вашим песенкам о зайцах. Даже простое письмо Ваше, приложенное к стихам, сказало мне о Вас гораздо больше. А ведь художественное произведение должно говорить об авторе его больше, чем обыкновенное письмо.

Может быть, когда Вы добьетесь настоящего мастерства, Вы окажетесь в состоянии проявлять свою индивидуальность, характер, вкус, свои чувства и наблюдения даже в стихах для детей, в стихах о зайцах и дерущихся петухах.

Пока же Вам следует брать темы, которые Вас больше трогают или волнуют. А форму ищите такую, где Вы будете себя чувствовать свободнее. Если захотите мне прислать еще что-нибудь, пришлите - я прочитаю. Желаю Вам бодрости, сил и удачи.

С. Маршак

Печатается по изданию: С. Маршак. Собр. соч. В 8 т. - Т. 8. - М., 1972. - С. 200 - 203.

<20 апреля 1948 г.>

Дорогая Вероника Хорват,

Я внимательно прочел Ваши переводы из Гейне и полагаю, что Вы не лишены способностей. Хорошо, что Вы любите поэзию и выбрали для перевода прекрасные стихи.

Следовало бы только ближе придерживаться размера и ритма оригинала. Перевод может и должен быть смел и свободен, но это не исключает точности. В переводе чуткий читатель должен узнать переведенные стихи, их ритм, мелодию, стиль.

А я «Lorelei» - при всем сходстве мыслей и настроений - в Вашей передаче не вполне узнаю.

В этих стихах Гейне очень близок к народной песне, к лирической балладе. При утрате подлинного размера и ритма эта близость пропадает.

Приступая к переводу, полюбите ритм и мелодию подлинника. Тогда Вы от них не отступите.

Старайтесь чутко понять стиль и жанр переводимых стихов. Если бы Вы в данном случае почувствовали, что Гейне в этих сложных лирических стихах чудесно сохраняет характер безыскусной, непосредственной, даже наивной народной песенки, - перевод Ваш был бы вернее. Избегайте плоских рифм, - как «горе» и «воле». Обходитесь без таких иностранных слов, как «ореол». А в общем - работайте. У Вас есть чувство слова, есть и музыкальность.

Желаю успеха.

С. Маршак

Печатается по изданию: «Вопросы литературы». 1966. № 8. С. 109-110.

<6 июля 1952 г.>

Уважаемая Вера Петровна,

Письмо Ваше получил накануне отъезда в санаторию.

Дела в Москве у меня еще очень много. Поэтому вынужден ограничиться всего лишь несколькими словами.

Я прочел два прозаических отрывка и несколько стихотворений, которые Вы мне прислали. И то и другое убеждает меня, что писать Вам следует, что литературные способности у Вас несомненно имеются.

Первый отрывок из «Чукчика» кажется мне лучше второго. Конечно, трудно судить о рассказе, не зная его целиком, но начало - на мой взгляд - и поэтичнее и реалистичнее продолжения. В нем больше подлинных наблюдений и вся птичья «психология» как-то убедительнее. Читатель не может, например, не поверить Вам; что мухоловки разговаривают друг с другом только о мухах. «Очеловечивание» птиц и животных («антропоморфизм») вполне допустимо в сказках. Но догадки о том, о чем говорят и думают птицы и звери, как они относятся к лесу, к солнцу, друг к другу все это должно покоиться на крепкой и прочной основе наблюдений. Каждая догадка такого рода должна быть счастливой находкой. Тогда не будет произвола, не будет пути наименьшего сопротивления. Автор может и должен фантазировать (на то он и автор), но самая смелая свобода в искусстве сочетается со строгой дисциплиной.

Вы и сами это чувствуете - особенно на первых страницах рассказа. Поэтичны строчки об изувеченном войной лесе.

Очень жалею, что издательство не оценило в должной мере Ваших способностей. По возвращении постараюсь помочь Вам.

В стихах Ваших тоже как будто есть что-то настоящее. Мне думается, Вам стоит пробовать свои силы в дальнейшем не только в прозе, но и в стихах. Между прочим, мне показалось, что у Вас есть тяготение к песенному жанру. Стихи «Почтальоны ходят мимо» могли бы стать текстом для песни, если бы не некоторые слишком мудреные для песни обороты речи (например, «Это, знаешь, все терпимо, если» и т. д.). От души желаю Вам успеха в работе.

С. Маршак

Печатается по изданию: «Вопросы литературы». 1966. № 9. С. 109-110.

<11 декабря 1956 г.>

Уважаемый Борис Михайлович,

Рецензия Ваша показалась мне довольно справедливой, но слишком пространной и местами недостаточно убедительной.

Конкретный разбор стихов больше может помочь автору, чем общие рассуждения. А в рецензируемой Вами книге есть немало строчек, на которые следовало бы обратить внимание автора.

Что означают, например, строчки:

...Он хотя еще не дядя,

Но уже кузнец!...

Примеров подобной словесной неряшливости в книге Немало.

Если автор человек серьезный и талантливый, - справедливая, хотя и резкая рецензия ни в коем случае не может его обидеть.

А Вам, как рецензенту, я советовал бы писать так, что бы каждое Ваше замечание было доведено до предельной убедительности.

К сожалению, большинство наших рецензентов не владеет искусством острой и четкой аргументации, которая могла бы воздействовать и на читателя и на автора.

Если высказанные здесь мысли Вам сколько-нибудь. пригодятся, буду рад.

Мне было очень приятно Ваше упоминание о Детском ГородкеВ начале 20-х годов в Краснодаре детские сады и детские дома были объединены в 'Детский городок', в котором была своя библиотека и детский театр. С. Я. Маршак был одним из организаторов 'Детского городка' и автором многих сказок и интермедий для его театра., которому я отдал когда-то много сил и забот.

Желаю Вам успехов в работе.

С искренним уважением С. Маршак

Печатается по изданию: «Вопросы литературы». 1966. № 9. С. 118.

Москва, <1 августа 1957 г.>

Многоуважаемая Любовь Львовна,

Ваше письмо и рукописьЛ.Л. Бунова (Херсон) с письмом от 9 марта 1957 года прислала отзыв сказки «Приключения Топ-Топыча и его друзей», «Рябинка», «Хвастливое перо» и рассказ «О непослушном мальчике». были получены еще весной, когда я находился в санатории «Барвиха». Всю весну и лето я проболел, и поэтому моим многочисленным корреспондентам отвечал за меня мой литературный секретарь, Владимир Иосифович Глоцер.

Он не только прочитал Ваши сказки, но и порекомендовал одну из них редакции Московского радио. Ему обещали использовать Вашу сказку «Хвастливое перышко», но, кажется, до сих пор в радиопередачи не включили.

Я все еще болен. Однако, по мере сил, пытаюсь отвечать на письма и рукописи, которые получаю чуть ли ни с каждой почтой.

Постараюсь и Вам ответить по существу, хоть и Вы сами представляете себе, как трудно давать советы автору, видя его перед собой, не зная, доходят ли до него замечания, высказанные в письме.

Мне кажется, что Вы человек способный. Вы владеете словом, не лишены юмора и той причудливой выдумки, которая нужна автору сказок.

Меня глубоко трогает стойкость, которую Вы проявляете в работе, преодолевая свои недуги.

Именно поэтому мне не хотелось бы ограничиться в оценке Ваших сказок общими словами, не приносящими никакой пользы автору.

Но как помочь Вам на расстоянии, как добиться того, чтобы Вы сами осознали, чего Вам не хватает и как Вам работать в дальнейшем? Буду рад, если мое письмо хоть в малой степени покажет Вам, в каком направлении надо идти, чтобы овладеть профессиональным мастерством, и не только, играть по слуху, как это делают многие начинающие музыканты и молодые авторы-литераторы.

Сказка в не меньшей степени, чем рассказ, повесть или роман, - нуждается в хорошо обдуманном и прочувствованном, крепко слаженном сюжете; ее герои должны быть достаточно характерными, убедительными, жизненными. Когда такой правдоподобный, наделенный живыми чертами персонаж - будь это человек, животное или даже очеловеченный предмет (как напр<имер>, игрушечный солдатик из андерсеновской сказки) - и в самом деле получается, автор уже не властен распоряжаться им по своему произволу. Этот персонаж как бы сам определяет линию своего поведения, не позволяя автору обращаться с ним слишком легко, как с бумажным человечком.

Такие живые образы автор должен подолгу и с удовольствием вынашивать в своем воображении, обогащая их и собственной выдумкой, и меткими острыми наблюдениями, почерпнутыми из реальной жизни.

Так постепенно создается у автора свой особый, дорогой ему сказочный мир, вырабатывается стиль, характерный, своеобразный, присущий только ему, - то, что называется «писательским почерком».

Я не хочу запугать Вас сложностью задачи. Работая над собой, над своим стилем, писатель - особенно автор сказки - должен оставаться простодушным и непосредственным, как дети.

Читайте лучшие образцы народных сказок - русских и др., - изучайте внимательно сказки таких тонких и глубоких художников, как Андерсен, Перро, Топелиус, Лабулле, - и в то же время оставайтесь собой.

Вам удается иной раз неплохо задумать причудливый сказочный персонаж, вроде Топ-Топыча или Свинтуса, но Вы не даете этим персонажам дозреть, приобрести достаточно характерные черты, чтобы они - эти действующие лица - могли по-настоящему жить на страницах сказки. И не только жить, но и подсказывать автору подходящий для них сюжет.

Сказка может сближать собою самые далекие друг от друга вещи, людей и животных. Однако и тут есть границы правдоподобия, которые не следует нарушать.

Какое дело, скажем, Вашей птичке Фьюить до пятерок и четверок в ученических дневниках? Почему эта птичка так страстно желает, чтобы в дневниках были только пятерки?

Ведь и сказки требуют жизненности и убедительности положений и характеров. Даже в одной из лучших Вашим сказок «Хвастливое перо» сюжет не вытекает из характера главного действующего лица, Посадить в тетради кляксу или, сломаться могло ведь и перо, не отличающееся хвастливостью. Не кажется ли Вам, что оно лучше проявило бы основную черту своего характера - хвастливость, если бы, например, выводило на бумаге щеголеватые росчерки и завитушки, которые только портят ученический почерк, и в конце концов сломалось бы на самой мудреной завитушке. Я отнюдь не навязываю Вам такое решение, а привожу» его только для иллюстрации своей мысли.

Иной раз Вы грешите обилием уменьшительных имен или такими эпитетами, как «чудесный», «прекрасный», «красивый», а это придает сказке излишнюю слащавость.

А подчас Вы пользуетесь слишком прозаичными или; книжными оборотами речи, например: «Рябинка... шумела своей листвой в такт птичьему пению».

Всякое настоящее искусство - нелегкое дело и требует, от человека, который хочет им овладеть, большого, упорного и долгого труда. Это знают и серьезные музыканты, и художники, и балерины.

Многие полагают, что написать сказку проще и легче, чем повесть или поэму. Но это не так. При всей своей кажущейся простоте сказка - один из самых тонких литературных жанров.

В ней должно быть на счету каждое слово. Развивайте свой вкус и слух, внимательно - по-взрослому, а не так, как мы читали в юности, - читая и перечитывая лучшие страницы поэзии и прозы.

Я знаю, что болезнь - серьезная и трудно преодолимая помеха в Вашей работе. И все же самые дружеские чувства заставляют меня относиться к Вашим сказкам не снисходительно, а с настоящей требовательностью.

Буду рад всякому Вашему успеху и надеюсь, что в следующий раз мне удастся скорее ответить Вам, если Вы захотите прислать мне что-нибудь новое.

Крепко жму руку и желаю здоровья.

С. Маршак

Печатается по изданию: С. Маршак. Собр. соч. В 8 т. - Т. 8. М., 1972. - С. 309-312.

<20 мая 1960 г.>

Уважаемый Израиль Григорьевич,

Я получил Ваши стихи перед самым уходом в больницу и потому должен ограничиться всего несколькими словами.

В стихах Ваших есть настоящие мысли, которые говорят о том, что Вы человек сложный и содержательный. Встречаются у Вас строчки, в которых чувствуется поэтическая энергия, но отыскать их нелегко среди множества строчек сырых, торопливых, а иной раз даже безвкусных.

Ведь вот как хорошо у Вас сказано:

Две радуги. Две радости.

И чем они вас радуют?

А за этими строчками следуют очень невразумительные:

Огромной ввысь аркадою

Изысканной покатости?

Капроновой одеждою?

и т.д.

Радугу и даже две радуги нельзя назвать аркадой. Аркада - это ряд арок, галерея арок. И очень неубедительна «капроновая одежда».

Мне кажется, что основные Ваши недостатки заключаются в следующем.

У людей, которые пишут стихи «для себя», без мысли о печатании их, бывает иной раз какая-то дилетантская безответственность. В сущности, Вы прислали мне ворох черновиков.

Правда, в стихах, написанных «для себя», бывает подчас и та искренность и острота, которые не часто найдешь в печатных строчках. Но есть и сумбур и недоработанность, заглушающие то лучшее, что в них есть.

Читая Ваши стихи, трудно определить, каких поэтов Вы любите, у кого из них учились. Только в одном-двух чувствуется внешнее влияние Маяковского. Можно предполагать, что Вы знакомы с Гейне.

Мне думается, что Вам следует позаботиться о том, чтобы выработать у себя более строгий художественный вкус. А этому может способствовать пристальное и вдумчивое чтение лучших образцов русской поэзии. Мы все читали с юных лет Пушкина, Баратынского, Жуковского, Тютчева, Фета, но только в зрелом возрасте можем по-настоящему оценить этих поэтов - так же как и Блока и Маяковского.

Да и не только стихи, но и лучшая поэтическая проза (проза Пушкина, Лермонтова, Чехова), может многому научить нас в те годы, когда мы начинаем что-то понимать.

Я не знаю Вас, мне неизвестен Ваш возраст, биография, Поэтому - как Вы сами понимаете, - мне трудно давать Вам советы. Но я бы сказал, что Вам следовало бы подумать о том, чтобы несколько обогатить Вашу речь. В тех местах, где Вы живете, хорошо говорят по-русски. Надо прислушиваться к богатой и живой устной речи - такой отличной от худосочного языка, которым мы пользуемся в обиходе. Не знаю, поможет ли Вам мое письмо разобраться в себе и в своем литературном хозяйстве. Но если под его влиянием Вы стали бы писать вдумчивее и бережнее, не утратив непосредственности и смелости, я был бы очень рад.

С искренним приветом

С. Маршак

Печатается по изданию: «Вопросы литературы». 1966. № 9. С. 123-124.

Барвиха <начало июля 1960 г.>

Привет Вам, дорогие товарищи учителя!

В эти памятные дни, когда в Москве работает ваш съезд, внимание всей нашей страны обращено к вам.

Ваша многотысячная армия - великая сила. Вам родители уступают значительную долю своих прав на воспитание ребенка. К вам в школу дети приходят в том возрасте, когда характер ребенка так легко поддается воздействию умного и чуткого воспитателя. Можно сказать, что именно вы формируете наше будущее.

Но для того, чтобы вести других, надо и самому не стоять на месте. Учителю надо знать гораздо больше того что он отдает ученикам.

Во время Яснополянской школы Лев Толстой говорил, что для того, чтобы преподавать в младших классах арифметику, учитель должен знать высшую математику. Познания преподавателя истории будут далеко не достаточны, если они окажутся немногим больше того, что содержится в школьных учебниках.

Но дело не только в знаниях. Прежде всего учителю нужна любовь к своему предмету. Опыт показал, что наибольшее число математиков выходит из школ, где преподают не только знающие, но и влюбленные в математику люди. То же можно сказать о преподавании литературы, спросите наших выдающихся писателей, и они скажут вам, что любовь к родному языку и литературе привил им учитель, сельский или городской.

От воспитателя зависит и такое важное дело, как развитие художественного вкуса его питомцев. Я знаю, что у большинства наших учителей не слишком-то много свободного времени. И все же они должны находить время, чтобы развивать свой собственный художественный вкус. Только по-настоящему оценив и полюбив литературу, преподаватель имеет право говорить с учениками о творчестве поэта или прозаика.

Что может сказать о композиторе человек, лишенный слуха и не понимающий, не любящий музыки? Равнодушный преподаватель словесности, не испытывающий ни малейшего восторга при чтении лучших поэтических страниц, способен убить в ребятах всякий интерес к художественной литературе.

Зазубривание отрывков из Пушкина (чаще всего о природе) вырабатывает у ребят как бы некий иммунитет к стихам нашего величайшего поэта. Помню, я как-то читал Пушкина вслух знакомому школьнику. Он слушал неизвестные ему стихи с напряженным вниманием. Но стоило мне прочесть строчки:

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна... -

как мой юный слушатель запротестовал:

- Ох, не надо!..

Очевидно, это прекрасное стихотворение потеряло всю свою прелесть на тех уроках, где его читали бесконечное число раз. И не только читали, но и разъясняли, то есть «прорабатывали».

Отдельные, вырванные из классических стихов строфы и строчки, напечатанные в учебных книгах для чтения, часто теряют рифмы, стихотворный размер, а иной раз и большую часть смысла.

Мне кажется, что учителя вправе потребовать от Министерства просвещения и Учпедгиза хороших учебных книг по родному языку и литературе.

У нас есть известные и любимые детские книги. Пора издать любимые учебники.

И, пожалуй, не меньше нужны школе книги, помогающие учителю, такие книги, где были бы статьи лучших педагогов, литературоведов и критиков, где молодой учитель мог бы найти записи лучших уроков, проведенных талантливыми и опытными преподавателями.

Дорогие друзья, мы должны помнить, что учителя и писатели в одинаковой мере служат великому делу воспитания. Наши встречи с вами не должны быть редкими и случайными. Пишите нам со всех концов страны, пишите запросто, по-дружески о вашем житье-бытье, о работе, о разных событиях и эпизодах в жизни школы. Такие письма не только могут дать нам, литераторам, ценный материал, но и по-настоящему свяжут нас со школой.

Я очень жалею, что болезнь помешала мне быть сегодня

с вами. В этом письме я попытался высказать кое-какие мысли, которые накопились у меня как у литератора, более сорока лет связанного с читателями-детьми. Вероятно, о многом из того, о чем я пишу здесь, вы думали и сами.

И все же я не мог удержаться от желания поделиться с вами своими раздумьями.

Делаю вам, товарищи, здоровья, успехов и неугасающеro вдохновения. Оно одинаково необходимо в нашем и вашем деле.

С. Маршак

Печатается по изданию: С. Маршак. Собр. соч. В 8 т. - Т. 8. - М., 1972. - С. 361-363.

«Нижняя Ореанда» <27 октября 1961 г.>

(Фрагмент)

Теперь о присланной Вами главеЛ.К. Чуковская прислала дополнения к своей книге «В лаборатории редактора», новое издание которой готовилось в издательстве «Искусство».. Она превосходна, сильна, убедительна. В ней использован замечательный материал. Очень хорошо, что Вы показываете, как мало знают историю литературы Ваши оппоненты. Писатели всегда учились у писателей, как всякого рода мастера учатся у мастеров. Так и образуется традиция, без которой нет культуры. И очень верно, что способы этого обучения разнообразны. Это и критический разбор, и живая беседа об искусстве и своевременная похвала, и указание на более сильные места в рукописи, а главное - воспитание мировоззрения и вкуса. А иной раз - даже просто дружеское объятие и поцелуй.

Замечательны у Вас примеры того, как нуждались самые крупные и самобытные мастера (Толстой, Тургенев) в том чтобы написанное ими оценили другие - люди, которым они верили. И примеры того, как вредно писателю одиночество, как необходимо ему общение с другими литераторами.

В этом можно убедиться и по нашему личному опыту, по нашей редакционной работе. Не знаю, проявились ли бы таланты Житкова, Ильина, Пантелеева, если бы они не нашли в редакции друзей, слушателей, советчиков, единомышленников. Я уже не говорю о Бианки, Чарушине, Богданович, Савельеве, Данько. Для многих из них редакция была и консерваторией и санаторией. Т. А. Богданович надо было излечиться от олеографичности «Князя Серебряного», Данько - от налета эстетизма (недаром Горький хвалил ее «Китайский секрет»Е. Данько. Китайский секрет (История фарфора в рассказах). 1 из М. - Л., 1929. С.Я. Маршак имеет в виду письмо А.М. Горького к писательнице от 10 января 1936 года (см. в кн.: М. Горький. О детской литературе, - Изд. 3. - М., 1968. - С. 202). и бранил книгу о фарфоре для взрослых, вышедшую не у нас), Бианки - от безвкусицы и лжебеллетристичности; Хармсу, Введенскому, Заболоцкому - от внутрилитературной полемики и кружковой замкнутости.

В главе о работе редакции Вы ссылаетесь на опыт великих редакторов и режиссеров. Для того, чтобы некоторые поверхностные люди не сказали Вам: «Да, но ведь здесь дело идет всего только о детской литературе», - следовало бы четко сказать, что значит детская литература вообще и особенно в нашу эпоху и как трудно было строить эту литературу почти на голом месте (о ничтожности предреволюционной детской литературы говорил Горький, а Чехов писал (приблизительно): «У нас детской литературы нет, а есть собачья литература. Только о собаках и пишут»Писатель Н. Телешов вспоминал: «Чехов уверял... что никакой «детской» литературы не существует. «Везде только про Шариков да барбосов пишут. Какая же это «детская»? Это какая-то «собачья» литература!» (сб. «А.П. Чехов в воспоминаниях современников». М., 1970. - С. 477). «Писать для детей вообще не умею, - писал А.П. Чехов к И. Россолимо 21 января 1900 года, - пишу для них раз в 10 лет и так называемой детской литературы не люблю и не признаю. Андерсен, «Фрегат 'Паллада'», Гоголь читаются охотно детьми, взрослыми также. Надо не писать для детей, а должно выбирать из того, что написано для взрослых» (А.П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем. - Т, XVIII. - М., 1949. - С. 304).. (А сам написал для детей «Каштанку» и «Белолобого»!)

А какие разнообразные задачи ставила перед нами работа в этой области. Это была литература, по крайней мере, на трех разных языках - дошкольном, младшем и среднешкольном и более старшем. Ведь эти читательские возрасты так различны. Много труда стоила Толстому работа над «Кавказским пленником» и четырьмя детскими книгами для чтения.

Да при этом редакция должна была работать в таких разных областях, как беллетристика, книги о науке и о технике. Тут была и физика (Бронштейн, Я. Дорфман), и биология (Пришвин, Бианки, Чарушин, Лесник и Вяч. Лебедев - Книга о Мичурине), и книги по истории, а также по истории революции (<С.> Лурье «Письмо греческого мальчика», Богданович, М. Новорусский «Тюремные Робинзоны», «мальчик из Уржума» Голубевой, рассказы о Ленине М. Зощенкo, «Штурм Зимнего» Л. Савельева, «Осада дворца» Каверина, «Танки и санки» и др. книги Олейникова, «От моря до моря» Ник. Тихонова). Для «Круглого года»«Круглый год» - название хрестоматии для первого и второго класса, над которой работали в довоенные годы С.Я. Маршак, Т.Г. Габбе и А.И. Любарская. Работа не была завершена. мы работали над рассказами по русской истории Г. Блока и Андреевой. (Надо было создать исторические рассказы для младшего возраста!)

Не знаю, пригодится ли Вам то, о чем я здесь говорю: Да Вы все это и сами отлично знаете.

Но, может быть, говоря о разнообразии наших редакционных задач и методов, следовало бы проиллюстрировать статью примерами того, как шла работа с крупными мастерами и начинающими. Особенно там, где Вы говорите об аврале в редакции, надо бы подчеркнуть, что не было правки в работе с Бор. Житковым, А. Толстым, Л. Пантелеевым др. Тут было каждый раз нечто индивидуальное.

Ал. Толстой. Совет дать вместо представленного им перевода живой рассказ (вместо Пиноккио - Буратино).

Н. Тихонов. Совет попробовать себя в прозе (ведь путешественник, альпинист, а это в его стихи не входило).

Б. Житков. Горячая, дружеская встреча и совет записывать устные импровизированные рассказы («Про слона», «Дяденька» и др.). Постоянные беседы о литературе взрослой и детской.

Л. Пантелеев и Г. Белых. Почти не правил стилистически, чтобы сохранить юношеский почерк и документальность книги «Республика Шкид». Совет устранить в одной главе ритмическую прозу, чуждую всей книге.

В. Бианки. Пришел со стихами в прозе. Был очень огорчен отзывом на стихи. Потом обрадовался, когда понял, что у него есть путь в литературе. Работали с ним долго. Я помог ему найти форму, дал ему тему «Лесной газеты».

С. Михалков. Как Вы уже знаете, я посоветовал сделать «Дядю Степу» не смешной, а героической фигурой.

Вяч. Лебедев. Пришел со стихами «Как научиться рисовать». Выяснилось, что он недавно был в Козлове, близко знает Мичурина. Возникла идея книги о Мичурине, над которой я и Тамара Григорьевна долго работали. Книга много раз переиздавалась.

Проф. С. Лурье. «Письмо греческого мальчика». Совет заменить сомнительную и недостоверную беллетристику маленьким научным исследованием, которое велось бы на глазах у читателя. Почему известно, что мальчик жил в Египте? Почему же он пишет по-гречески? Чем занимался его отец? Какова была обстановка дома, где жил мальчик? Какая погода была в тот день, когда он писал письмо?

На все эти вопросы можно найти точные ответы. Образец такого исследования (или расследования) - «Золотой жук» Эдгара По. Лурье только отчасти (к сожалению) принял соке ты редакции. А если бы принял полностью, книга получилась бы на славу. Ведь письмо было подлинное. Зачем же нужен суррогат беллетристики?

К. Меркульева. «Фабрика точности». Редакция расширила и углубила тему книги о Палате мер и весов, посоветовав автору показать, зачем нужен этот «часовой точности», что было бы если бы все меры разошлись. Книга приобрела гораздо большее политическое и поэтическое значение.

В число познавательных книг рядом с книгами ученых входили книги людей разных профессий: подводного слесаря-водолаза, пожарного, красноармейца. Целую библиотеку о разных мастерствах создали Житков и М. Ильин.

Все это, Лидочка, Вам хорошо известно. Я хотел только подчеркнуть, что практическая редакционная работа все время заставляла нас решать проблемы жанра, языка и т.д.

Встреча с людьми разных специальностей и знаний сближала нас с жизнью. Мы не боялись самых смелых задач - например, создания политической книги для детей, столь ответственной, как «Рассказ о великом плане» или книги Савельева и Каверина об Октябре и т.д. Старая детская книга отставала и от жизни и от литературы на много десятилетий. Тут же надо было создавать самые злободневные книги - и при этом высококачественные. Это было решение важной проблемы.

А наряду с книгами такого рода мы считали не менее важной и увлекательной задачей работу над сказками для младшего возраста. Сказка - это концентрат разных витаминов - вроде молока для маленьких. В ней есть все элементы питания. Она учит говорить, мыслить, чувствовать. Но плохо рассказанная сказка - не сказка. Это поэтический жанр, требующий высокого совершенства.

Долго и бережно работали мы над маленьким сборником сказок: «Олешек Золотые рожки» (особенно хорошо получилась сказка «Кукушка», которую потом издал под своим именем какой-то плагиатор, опустив имя Шаврова и мое), «Японские сказки» Н. Фельдман-Конрад, маленький сборник бр. Гримм в переводе А. Введенского. Почти все сказки были доведены в результате работы до стихотворной прозрачности, четкости и запоминаемости (особенно - «Бременские музыканты»). Позже Детгиз влил эти сказки в большой сборник, отредактированный куда менее тщательно.

Редактируя сказки, мы тоже решали серьезную задачу: как сохранить ритм и национальный колорит сказки, не ловя русский синтаксис, не теряя свободы и естественности повествования.

Повторяю: Вы все это знаете. Пишу так пространно, потому что нет времени написать короче.

Может быть, Вы ровно ничего из моего письма для самоей работы не извлечете. Но важна самая сущность того, чем я пишу. Редакционная работа должна быть глубокой, строгой, чистой, новаторской и точной, как научная работа.

Тогда она открывает перед литературой далекие перспективы.

Я отдал этому делу много лет - вот почему не могу без волнения говорить о нем. Как-то Твардовский сказал мне, что после 50 лет я почему-то успел гораздо больше, чем до того. К 50-ти годам у меня еще не было ни Бернса, ни IIIeкспира, ни моих пьес, ни большинства статей. Все силы я отдавал редакции.

Да и Тамара Григорьевна, и Вы, и Александра ИосифовнаА.И. Любарская., и ЗояЗ.М. Задунайская., и Савельев отдали редакционной работе лучшее время жизни. Разве не так?

Когда Вы сдаете рукопись в печать? Увижу ли я еще ее, когда вернусь в декабре?

Есть ли у меня какие-нибудь замечания по поводу присланных Вами страниц? Очень немного.

В 1-й вставке в пятую главу, стр. 2-ая, у Вас получились какие-то длинные и запутанные фразы. Невразумительно звучат слова «не то самое было сделано», повторяемые трижды. Есть и другие стилистические обороты, которые нужно еще проверить.

Очень интересны стихотворные редакторские замечания Жуковского на стихи ВяземскогоСтихотворение В.А. Жуковского «К кн. Вяземскому» («Благодарю, мой друг, тебя за доставленье...») (1815) является рецензией в стихах на произведение П. Вяземского «Вечер на Волге» (см.: В.А. Жуковский. Собрание сочинений в 4 т. - Т. 1. - М. - Л., 1959. - С. 257-260).. Это мало кому известно. Но для четкости я выделил бы курсивом или жирным шрифтом слова Жуковского. Ваша вступительная фраза к этим стихам недостаточно ясна и отчетлива.

По-моему, надо больше сказать в этой главе о работе Туси и других редакторов.

Во 2-й вставке в главу «Маршак - редактор» (2 стр.) не лучше ли сказать вместо «в том числе и дарование Маршака-поэта, автора «Почты», «Войны с Днепром», «Мистера Твистера» - «поэта, уже написавшего к тому времени «Человека рассеянного», «Сказку о глупом мышонке», «Почту», «Войну с Днепром», «Мистера Твистера» и т. д.».

Если оставить слово «автора», получится впечатление, что я только и написал эти три книжки. А в общем, Ваша книга после доработки стала еще глубже, интереснее, горячее. Вы - молодец!

Пожалуйста, напишите мне о здоровье Шуры и Любови ЭммануиловныЛ.Э. Любарская, врач, знакомая С.Я. Маршака. а если не трудно, позвоните. Привет ЛюшеЕ.Ц. Чуковская, дочь Л.К. Чуковской. и Корнею Ивановичу. Вас целую.

С. М.

Печатается по изданию: С. Маршак. Собр. соч. В 8 т. - T. 8 М., 1972. - С. 404 - 409.

<...> Да, Маршак утверждал, что детская книга, призванная воспитывать поколения советских детей в коммунистическом духе, только в том случае выполнит свою ответственную миссию, если будет книгой художественной, вне зависимости от того, посвящена ли она людям, истории, зверям или технике. Книга, обращенная к детям, должна быть делом искусства. Не ремеслом, не поверхностной отпиской от требований времени, а одним из самых могучих орудий воспитания, какое только изобрел человек, - искусством. И создавать это новое, советское искусство нужно с постоянною живою памятью о высокой литературной традиции.

5

Но сказать «высокая традиция» - это значит еще ничего не сказать. Традиций в литературе много. Какую из них признать высокой - и плодотворной для новизны, - а какие низкими или неспособными выращивать новое?

Пафос редакторской деятельности Маршака был в ком отталкивании от предреволюционной литературы для детей, где царили сентиментальность, ханжество, сюсюканье, В отличие от литературы для взрослых детская литература предреволюционных лет пахла казенным монархизмом и либеральной чувствительностью. Да и литературой признать ее было трудно; скорее, предмет торговли наряду с переснимательными картинками и открытками к празднику; она так же далека была от жизни, как и от подлинного искусства Исключения из убогого ремесленнического хлама, облаченного в роскошные переплеты, конечно, встречались, но редко. Исключениями были стихи Александра Блока для детей, на~ которые стихотворения Саши Черного, Поликсены Соловьевой, Марии Моравской, Натана Венгрова; исключением явилась и работа в литературе предреволюционных лет К. Чуковского, критика, редактора, поэта. «Первый, кто в стихе для детей слил литературную линию с лубочной, - говорил, рассказывая впоследствии об этой поре, Маршак, - был К. Чуковский, «Крокодил», особенно начало, - это первые русские rhymesRhymes - так в Англии принято обозначать народные детские песенки и стишки.... Он первый уловил и воплотил эту глубоко плодотворную линию».

Однако произведения настоящих художников заглушались, по словам Маршака, «бурной травой детского чтива»С. Маршак. О большой литературе для маленьких: Док. На Первом Всесоюз. съезде сов. писателей. - М., 1934. - С. 8.

Вот против этого-то «чтива», против мусора, от которого следовало расчистить строительную площадку новой, советской литературы для детей, и был направлен разрушительный пафос редакторской работы Маршака. Пышный золотообрезанный хлам, составляющий видимость детской библиотеки до революции, назидательные стихи и рассказцы, ловкие и пустые компиляции он постоянно высмеивал, обучая своих помощников распознавать сорняки назидательности, ханжеской морали, институтских сентиментов, псевдобеллетристики и псевдонауки среди злаков наново засеваемого литературного поля: ведь они и на новом поле, на поле советской литературы, давали свои ростки.

«Нас увлекало, - говорил он впоследствии, рассказывая о начальных годах своей редакционной работы, - что можно было убрать старую рухлядь и из беллетристики и из популярщины, где все было переводно, дидактично, без художественного замысла».

«Нам пришлось создавать образцы заново»С. Маршак. О большой литературе для маленьких: Док. На Первом Всесоюз. съезде сов. писателей. - М., 1934. - С. 533., - сказал он на съезде.

Но у этих новых образцов, образцов советской литературы для детей, созидающейся впервые, были свои давние образцы, и их поднимал и ставил перед авторским и редакторским коллективом Маршак с обдуманной, устоявшейся и зрелой любовью.

Образцом образцов, той традицией, на которой он настаивал, которую он считал надежным фундаментом для возводимого здания, были: с одной стороны - тщательно отобранная классика, с другой - не менее тщательно отобранные произведения народного творчества. В работе над рукописями, в беседах с авторами Маршак постоянно обращался за подтверждением того или другого из своих требований к Пушкину, Лермонтову, Гоголю, Толстому, к народной песне, шутливой или печальной; часто ан начинал читать стихи или какой-нибудь отрывок из Гоголя не для примера, не в поучение, а чтобы обрадовать и вдохновить себя и слушателей; он читал вслух любимую страницу, строку, строфу, заражая своим восхищением других, создавая вокруг срочной редакционной работы праздничную атмосферу искусства, вне которой обязательный литературный труд неизбежно вырождается в нечто уныло-чиновничье.

Именно как о встрече с многоголосой и высокой традицией вспоминает о своей встрече с Маршаком Л. Пантелеев - ныне один из крупных советских прозаиков, а тогда выпускник петроградского детского дома.

«Он открыл во мне способности детского писателя, - рассказывает Л. Пантелеев, - и ухватился за меня, как ухватывался тогда за все мало-мальски яркое, самобытное, подающее надежды... Без Маршака я не представляю себя писателем... Он помог мне развить вкус, открыл окно в большой мир настоящего искусства... Не зная английского языка, я часами слушал Блейка, Шекспира, Бернса, Вордсворта, Киплинга, Китса по-английски и испытывал наслаждение...»Б. Сарнов. О новом по-новому (К 70-летию со дня рождения С.Я. Маршака) // Пионер, 1957, № 11, с. 71.

«Пришел я к нему неотесанным восемнадцатилетним парнем, с пятилетним «шкидским» «образованием», бестолково начитанный, плохо, стихийно и далеко не на самых высоких образцах воспитанный литературно. Я знал кое-что из Есенина, Блока, Ходасевича, Северянина, Верхарна, Уитмена, Бодлера и других, но Пушкин был мне знаком только по школьным хрестоматиям. В восемнадцать лет я прочел всего Зигмунда Фрейда и всего Гамсуна, читал Рабиндраната Тагора и Эптона Синклера, Сологуба и Ницше, Стриндберга и Германа Банга, но, пожалуй, Гоголя я тоже знал только по школьной программе: «Чуден Днепр...» Плюшкин, Коробочка...

И вот я попал к Маршаку... Маршак оглушил меня стихами (именно оглушил: первое впечатление было, помню, физически неприятное. Вероятно, так чувствует себя человек, не знавший ничего, кроме мандолин и банджо, которого посадили вдруг слушать Баха перед самым органом. А Самуил Яковлевич читал мне, помнится, именно такое, органное, громокипящее: пушкинский «Обвал», «Пророка», державинские оды...). Маршак открыл мне Пушкина, Тютчева, Бунина, Хлебникова, Маяковского, англичан - от Блейка до Киплинга, - народную поэзию»Письмо автору..

Любовь к литературе, в особенности к русской классической, любовь как постоянная живая потребность непосредственного общения с великими созданиями культуры - вот чем заражал Маршак молодых литераторов. Чувство это было деятельным и творческим, оно звало не к копированию, а к тому, чтобы вчитываться, вдумываться, осмысливать. Вся редакционная работа Маршака, и по приемам своим и по результатам, была глубоко новаторской; она привела к выводу в литературу для детей свежего, животрепещущего, современного жизненного материала (достаточно вспомнить «Рассказ о великом плане» М. Ильина или «Республику Шкид» Г. Белых и Л. Пантелеева); привела к выдвижению целой плеяды новых писателей (Г. Белых, В. Бианки, М. Бронштейн, Л. Будогоская, А. Введенский, Б. Житков, М. Ильин, Т. Одулок, Л. Пантелеев, Л. Савельев, Д. Хармс, Е. Чарушин, И. Шорин и многие другие); побудила обратиться к детям тех, кто прежде писал только для взрослых (К. Безбородов, О. Берггольц, Т. Богданович, Е. Данько, М. Зощенко, В. Каверин, Н. Тихонов); она, эта деятельность, привела не только к созданию новых книг, но и к утверждению новых жанров (публицистического, научно-художественного), - однако Маршак, редактор-новатор, отрицал возможность новаторства без изучения и осмысления классических образцов. Без любви к ним.

Конкретность, ясность и простоту слова в толстовском «Кавказском пленнике», стремительность действия, свойственную этой повести, считал Маршак высочайшим образцом прозы для маленьких. Поэтику стиха для маленьких выводил он из детских народных песенок - русских и английских - колыбельных, дразнилок, прибауток и в первую очередь из сказок Пушкина, тоже, как известно, питавшихся народными истоками. Он показывал, читая, как просто и точно, без всяких украшений, строит Пушкин фразу, он учил молодых поэтов восхищаться лаконичностью, немногословием пушкинского стиха, стремительностью действия, которое с такой жадностью ищет во всяком рассказе, прозаическом или стихотворном, читатель-ребенок. «Мысль в стихах, обращенных к детям, должна быть крупна, богата, а форма - проста, как в пушкинском сказочном стихе, как в народной считалке».

Образцом же для прозы научно-художественной, за создание которой он начал бороться с первых дней своей редакторской деятельности - еще тогда, когда он работал в журнале «Воробей», а затем в «Новом Робинзоне», - были для Маршака «описания» и «рассуждения» Льва Толстого. Он подчеркивал в беседах с редакторами и авторами, что о чем бы ни говорил Толстой в своих «описаниях» - о гальванизме, о кристаллах или магните, он, объясняя любое явление, не отказывался от художнического глаза, художнического метода. Вот на эту дорогу сочетания науки с художеством упорно и настойчиво звал и выводил Маршак тех ученых, которые по его просьбе пытались писать для детей.

«Нас радовало и увлекало, - рассказывал он впоследствии, - что в детской литературе элемент художественный и познавательный идут рука об руку, не разделяясь, как разделились они во взрослой литературе».

«Этот небольшой томик, - говорил он о книге Толстого, - своеобразный опыт художественной энциклопедии для детей. <...> Основная ... масса детских научно-популярных книг... поставляла ребятам довольно много сведений, иной раз достоверных, а иной раз и сомнительных». В «энциклопедии» же, созданной Толстым, автор «никогда не ограничивается сведениями, взятыми из книг, он вносит в «описания» живой голос и живые наблюдения»С. Маршак. «Мир в картинках». Заметка о детской литературе // «Красная новь». 1940. № 5-6. С. 279, 282..

Создать научную книгу, которую ребенок может не только изучать, но и переживать, как роман, - вот к чему призывал Маршак своих сотрудников.

«Мы исходили из того, - говорил он впоследствии, рассказывая об опыте своей редакторской деятельности, - что читатель-ребенок мыслит образами, а не отвлеченными понятиями и книга должна обращаться к его воображению, вместо того, чтобы быть дидактической».

Обращаться к воображению ребенка и значило строить детскую литературу как искусство. «В этом была пленительная новизна, увлекавшая людей», - говорил Маршак.

Впрочем, надо сказать, что у этой новизны тоже была своя традиция и тоже высокая. С какой силой и точностью выражено было это же требование Белинским столетие назад! «Жизнь, теплота, увлекательность и поэзия, - писал он, - суть свидетельства того, что человек говорит от души» от убеждения, любви и веры, и они-то электрически сообщаются другой душе. Мертвенность, холодность и скука показывают, что человек говорит о том, что у него в голове, а не в сердце, что не составляет лучшей части его жизни и чуждо его убеждению... Для некоторых людей рассуждать легче, чем чувствовать, и пресная вода резонерства, которой у них вдоволь, для них лучше и вкуснее шипучего нектара поэзии...» И дальше: «Самым лучшим писателем для детей, высшим идеалом писателя для них может быть только поэт»В.Г. Белинский. Полн. собр. соч. - Т. 4. - М., 1954. - С. 94, 97. .

К тому, чтобы в основе каждой книги лежала не бездушная схема, а «жизнь и поэзия», чтобы резонерство не подменяло «увлекательности и теплоты» и стремился Маршак в своей редакторской работе. Удача не всегда сопутствовала ему: ведь всякий творческий труд это риск и поиски нем срывы и даже аварии неизбежны. Были они и в редакторской работе Маршака; он иногда ошибался в возможностях автора, переоценивал их, - переоценивал, случалось, и силы редакции. Случалось, что в результате огромной затраты авторского и редакторского труда на свет рождалась книга - всего лишь книга, хотя и хорошая, но книга, а не писатель... Однако каковы бы ни были разочарования или даже аварии, стремление решать воспитательные задачи, стоящие перед детской литературой, средствами искусства, не покидало руководителя ленинградской редакции.

<...> Вся редакторская работа Маршака была работой увлеченной и увлекающей. Иным и не может быть труд в искусстве, если он хочет быть плодотворным. Удачная страница вызывала радость редактора, открытую, шумную, неудача вызывала негодование, тоже вполне откровенное. Это бурное приятие и отверженье воспитывало литераторов, раззадоривало их, вырабатывало вкус, будило мысль. И заражало. С группой энтузиастов работал Маршак в детском театре в Краснодаре; группа энтузиастов была создана им в Ленинграде, вокруг редакции журналов «Воробей» и «Новый Робинзон», где начинали Житков, Бианки, Ильин. С тем же горячим увлечением, с готовностью чему-то радоваться и на что-то негодовать, на чем-то настаивать и с чем-то бороться пришел он в книжную редакцию Госиздата, приведя с собою людей уже увлеченных и увлекая новых.

«Все, накопленное нами еще до начала работы, - рассказывал он через много лет, - просило выхода, и естественно, что когда мы начали, работа пошла горячо, успешно, а не просто: стол, человек, кресло, портфель».

«Всякая работа в искусстве - да и не только в искусстве - бывает успешна лишь тогда, когда она - движение. Вспомните МХАТ. Не было еще ни театра, ни актеров, ни пьес, а два человека уже знали, за что и против чего они хотят бороться. Их ночные разговоры все предвосхитили. Пушкин и его друзья шли против архаизма с развернутыми знаменами. Не только в искусстве - и в медицине так. Если в клинике нет своего направления, своей школы, если клиника стоячее болото - ничего нет. И в педагогике так. Если учитель работает без инициативы, без творчества - воспитания нет. Ушинскому работать было интересно, Макаренко было интересно, а если учитель твердит зады, то и ему и ученикам очень скучно».

Редакция, возглавляемая Маршаком, благодаря его увлеченности (мало сказать: увлеченности - одержимости!) никогда не твердила задов. Чуть не каждая книга была экспериментом, поиском, риском. Увлечение заразительно. Маршаку было во имя чего увлекать, организовывать, вербовать людей, он чувствовал себя главой определенного течения в советском искусстве, деятелем родной литературы, он сел за редакторский стол не с пустою душой и не с пустыми руками. У него было «накопленное»: он знал читателя и знал литературу. Он искал новых для литературы методов воздействия на душу читателя.

Как добиться того, чтобы, читая биографию великого человека, подросток усваивал не одни лишь биографические данные, а самый смысл подвижнической деятельности - будь то политика, искусство или наука?

Можно ли создать публицистическую книгу для подростков и что такое, в сущности, художественная публицистика? Он чувствовал себя разведчиком, открывателем и увлекал всех новизной педагогических и художественных задач.

«Сотрудники целыми ночами сидели в редакции «Нового Робинзона», - рассказывал он впоследствии. - Вот хотя бы Житков. Он в штате не состоял, денег не получал ни копейки, а, домой не уходя, ночами читал чужие рукописи. Обычно это такое скучное дело, а тут он читал с увлечением чужое и рассказывал свое. Люди были увлечены новым движением»...

Когда Маршак стал во главе детского отдела Госиздата, в редакцию пришли новые работники, преимущественно молодежь. Редакторским искусством она овладевала далеко не сразу, через годы труда рядом с мастером и совместно с мастером, но жаждой поисков заражалась с первых шагов. Что именно ищет ее руководитель в ворохе поступающих рукописей - это она усваивала быстро. И чтение «самотека» не было для нее скукой, а, напротив, веселым и деятельным соревнованием. Каждое новое имя сулило новую книгу, новые неизведанные возможности для советской литературы. Не я ли первый окажусь открывателем нового таланта?

«Соратнику, другу, борцу» - такую надпись сделал Маршак на книжке, подаренной им одному из своих помощников. Участники созданного Маршаком коллектива чувствовали себя соратниками и борцами - борцами за литературу для детей, строящуюся заново в перестраивающейся заново стране. Они чувствовали себя участниками небывалого по задачам и методам литературно-педагогического опыта.

«Это был призыв людей к большому, смелому проявлению сил», - говорил Маршак, вспоминая впоследствии о работе редакции.

Скучно быть регистратором и раздатчиком поступающих, подчас малограмотных, рукописей, скучно писать трафаретные письма авторам, подыскивая округлые фразы - такие, чтобы не отпугнуть человека и в то же время не слишком обнадежить его... Скучно быть чиновником.

Но быть деятелем советской литературы, бойцом в строю никому не могло быть скучно.

8

В конце своего литературного пути А. ФадеевА. Фадеев. За тридцать лет. - Изд. 2. - М., 1959. - С. 620-621. так рассказывал о начале его:

«Когда автор этих строк сдал начисто переписанную от руки на листах, вырванных из бухгалтерской книги, рукопись первой своей повести «Разлив» в редакцию журнала «Молодая гвардия», автор не знал, что она попадет в так называемый «самотек», или, как сейчас говорят иные, «мутный поток серой литературы». Повесть-то действительно была «серой» - от неопытности, от неумения писать, а поток и тогда и сейчас не был и не мог быть «мутным», потому что в него вовлекаются люди, которых рождала и рождает новая, советская жизнь. Но им, этим людям, надо учиться.

Добрые руки - тогда это были руки писателей Либединского и Сейфуллиной - извлекли рукопись молодого автора из «потока»...»

Конец этой истории известен: автор повести «Разлив» сделался выдающимся советским писателем. История характерная: на помощь молодому автору поспешили «добрые руки».

Интерес к новым дарованиям, к новым именам - да и просто к людям большого и редкостного жизненного опыта - присущ был деятелям русской литературы во все времени: Пушкину, Некрасову, Салтыкову-Щедрину, Короленко. Мы знаем, что сюжет «Мертвых душ» дан был Гоголю Пушкиным, что первые четыре строчки «Конька-Горбунка» подарены были Ершову Пушкиным. Всем ведомо, с какой настойчивостью уговаривал Пушкин актера М.С. Щепкина или «кавалерист-девицу» Н.А. Дурову писать свои записки. Настойчиво разыскивали новых писателей - беллетристов, очеркистов, критиков - разыскивали, направляли, обучали - Некрасов, Салтыков-Щедрин. Большую работу с начинающими писателями, как мы видели, вел Короленко. Сам предложил двум редакциям читать беллетристику и переписываться с авторами Чехов...

Когда же, после революции, в центре внимания искусства оказался трудовой человек, когда этот человек схватился за перо, чтобы впервые во весь голос и по-своему рассказать обо всем им пережитом и им творимом в истории, когда во главе советской литературы стал Максим Горький, - в литературу хлынули новые люди из самой гущи народа, и редакции широко распахнули перед ними свои двери. В этом смысле - в смысле живого интереса к людям, хотя бы и неумелым, но пытающимся поднимать современную тему, - Маршак и созданная им редакция, разумеется, не составляли исключения среди других советских редакций. Но исключительна и беспримерна была готовность Маршака не только приветствовать и поощрять новые дарования, но и, обучать неопытных авторов буквально с азов, проходя с ними огромный по объему и сложности курс литературной науки - готовность работать с ними, не щадя сил и времени, если он чувствовал в них дарование и если пережитое ими представляло для читателя несомненную познавательную ценность. Энергия, с какой Маршак воздействовал на чужую душу, пробуждая в ней творческую волю, была воистину удивительна. Педагогические же приемы каждый раз оказывались другими: они диктовались своеобразием материала и личности автора.

«Старая литература для взрослых, - говорил Маршак на 1-м съезде писателей, - не пережила ... такого потрясения, какое испытала литература для детей... Детская литература - особенно предреволюционных лет - была полностью обречена на слом вместе со всей системой буржуазного воспитания»С. Маршак. О большой литературе для маленьких. - С. 36.. Это создавало для зачинающейся советской детской литературы особые трудности. «Каждого человека для каждой темы, - рассказывал впоследствии Маршал, - мы должны были найти, завоевать и поставить в строй».

10

Забота о тех начинающих, чье дарование твердо определилось с первой же книги, тех, кто вошел в детскую литературу уверенным и крупным шагом, тоже требовала от Маршака постоянного внимания и большого редакторского мастерства.

Много поработал он над «Дядей Степой», первой поэмой С. Михалкова, - в Москве, куда он приезжал по редакционным делам, и в Ленинграде, куда специально приехал молодой поэт. «Поэме не хватало лирического дыхания, - рассказывал впоследствии Маршак, - того, что Твардовский в своих стихах через много лет назвал «тягой»:

(Как говорит старик Маршак:

- Голубчик, мало тяги!)А. Твардовский. За далью - даль. 1955-1956. - М: Правда, 1956. - С. 11, 28. - (Б-ка «Огонек», № 44).

В первом варианте поэмы дядя Степа был всего только длинным, смешным человеком, над которым добродушно посмеивались ребята и взрослые. В результате работы с редактором дядя Степа вырос, вырос душевно: смешной долговязый парень превратился в веселого, сильного великана, которого любят за доброту, умелость, за постоянную готовность прийти на помощь людям.

Вырос герой - шире, мощнее стало и лирическое дыхание стиха.

Приезжал из Москвы поработать с Маршаком и А. Гайдар. Маршак высоко ценил быстро окрепшее яркое дарование Гайдара, а из его книг в особенности «Школу».

«Прочитав книгу, двенадцатилетний читатель чувствует, что автор, как и его герой - сапожник, тоже ударился навек в революцию»С. Маршак. О большой литературе для маленьких. - С. 31., - говорил Маршак. «Есть у Гайдара и та теплота и верность тона, которые волнуют читателя сильнее всяких художественных образов».

«Однако, - сказал он однажды молодому писателю, встретившись с ним в издательстве в Москве, - покоряясь энергии сюжетного движения, вы не всегда даете себе труд находить достоверные детали».

Написав «Голубую чашку», Гайдар привез ее в Ленинград Маршаку. Редактор обнаружил в повести именно тот изъян, от которого предостерегал автора.

«Логика действия, - говорил Маршак Гайдару, - должна быть безупречно убедительна, каким бы ни было действие причудливым, быстрым и неожиданным». (Вспомним: «Всякий вымысел воображения должен быть точно обоснован и крепко установлен, - говорил актерам К.С. Станиславский. - Вопросы: кто, когда, где, почему, для чего, как, которые мы ставим себе, чтоб расшевелить воображение, помогают нам создавать все более и более определенную картину... жизни».)

Придирчиво прочитав первый вариант «Голубой чашки», Маршак задал немало вопросов - «когда? почему? для чего? как?» - ее героям и ее автору. Увлекшись, он сел рядом с автором и вместе с ним принялся за работу. Гайдар, тоже искренне увлеченный, радовался каждой совместной находке: эпитету, интонации, повороту сюжета. Но Маршак предостерегал его: «Берите не то, что хорошо найдено, а только то, что органически ваше, что естественно, само переходит вам в пальцы». На другой день Гайдар позвонил Маршаку из гостиницы: «Я изорвал все, что мы сделали вместе и написал заново». Редактор был чрезвычайно доволен: появился новый вариант повести, лишенный недостатков первого варианта, достоверный, психологически убедительный в каждой строке и в то же время причудливый, поэтический, вполне гайдаровский.

Маршак радостно встретил «Республику Шкид» Г. Белых и Л. Пантелеева. Редактор увидел в повести интереснейший документ времени, свежий жизненный материал, смело и талантливо введенный в литературу молодыми авторами.

Рукопись поступила в редакцию готовой, она не требовала от редактора заботы чуть ли не о каждом образе, каждом переходе, каждой фразе. Но одна из глав - «Ленька Пантелеев» - написана была Л. Пантелеевым, в подражание Андрею Белому, ритмической прозой, совершенно не вязавшейся со стилем всей книги. Глубоко ценя, неизменно разыскивая и укрепляя подспудный ритм, органически присущий всякой подлинной прозе и теснейшими, подчас таинственными нитями связанный и с ее содержанием и с личностью автора, Маршак отвергал всякую нарочитую, искусственную ритмизацию. Он осторожно подчеркнул вычурность, претенциозность главы, и молодой автор написал ее заново, отказавшись от стихотворческих претензий.

Уверенно, как сложившийся мастер, вошел в детскую литературу Б. Житков. Первые свои рассказы он принес К. Чуковскому. «Я присел к столу, взял карандаш и приготовился редактировать лежавшую передо мною тетрадку, - вспоминает К. Чуковский, - но вскоре с удивлением убедился, что редакторскому карандашу здесь решительно нечего делать, что тот, кого я считал дилетантом, есть опытный литератор, законченный мастер с изощренной манерой письма, с безошибочным чувством стиля, с огромными языковыми ресурсами. Не было никакого сомнения, что он, этот «начинающий» автор, не напечатавший еще ни единой строки, прошел долгую и очень серьезную литературную школу. Радость моя была безгранична: молодая советская литература для детей и подростков, за процветание которой в то время мы так страстно боролись, приобрела в лице этого сорокалетнего морехода, кораблестроителя, математика, физика свежую, надежную силу.

Конечно, своей радостью я не мог не поделиться с С.Я. Маршаком, который встретил Житкова, как долгожданного друга. Именно такого бывалого человека, «умельца», влюбленного в путешествия, в механику, в технику и сочетавшего эту любовь с талантом большого художника, не хватало детской литературе тогда».

Маршак возглавлял в ту пору редакцию журнала «Воробей». Туда и повел К. Чуковский новооткрытого автора. Прочитав его первый рассказ, Маршак (цитирую по письму-дневнику Б. Житкова) «выскочил» к нему в коридор:

- Превосходно, сильно, выпукло, чудеснейший рассказ... - и обнимает, целует.

Не было ни конфузно, ни неприятно: так искренне и любовно»Запись в дневнике 15 янв. 1924 г..

В каждом номере «Воробья», а потом «Нового Робинзона» стали появляться житковские рассказы и очерки.

Известно, что в дальнейшем дружба между Маршаком и Житковым расстроилась. Житков отошел от Маршака и редакции. Но тем не менее встреча их, годы совместной работы, оказались для литературы и для них обоих весьма: плодотворными. Маршака и Житкова при несходстве характеров связывала общность литературных позиций. Недаром «Почта» Маршака посвящена Житкову, а Житков для нескольких своих книг избрал в качестве эпиграфа строки из стихов Маршака и посвятил ему свою «Обезьянку». Недаром с таким увлечением работал Житков вместе с Маршаком в редакции «Нового Робинзона», а Маршак с таким упорством отстаивал рассказы Житкова от несправедливых нападок критики.

Мысль о том, чтобы писать, кроме беллетристических, научно-художественные книги подал Житкову Маршак. В дневнике запечатлена такая беседа между ними:

«C.Я. Маршак: У нас еще к вам предложение помимо беллетристики... рассказы технические без техники. Чтоб они вдохновляли, возбуждали интерес...

Я: Хорошо, сделаю на пробу.

С.Я. Маршак: Да зачем вам пробовать, вы просто напишите, у вас превосходно выйдет...»Запись в дневнике 11 янв. 1924 г.

И в самом деле, книги, написанные в ответ на это предложение, научно-художественные книги Б. Житкова - «Плотник», «Телеграмма», «Книга про книгу» - удались ему «превосходно» и до сих пор служат образцом для книг этого жанра.

«Наши дети... энциклопедисты по самому характеру своего мышления»С. Маршак. Дети отвечают Горькому. В кн.: Год семнадцатый. Альманах четвертый // Сов. литература, 1934. С. 435., - говорил Маршак. Жажду такого читателя - охотника за книгами утолить нелегко. Тут нужны книги на самые разные темы, создаваемые людьми разных судеб, разных темпераментов, знаний, дарований, возможностей. И организаторская работа велась Маршаком весьма интенсивно. Он не ждал подарков случая (хотя и радовался им!), а производил настоящую разведку среди литераторов, настоящий набор в литературу для детей, стремясь использовать для детской литературы все наличные силы литературы для взрослых - романистов, очеркистов, поэтов, газетчиков.

Умение угадать характер дарования, определить «сценическое амплуа» редко изменяло Маршаку-редактору.

«Когда я... - вспоминает писательница К. Меркульева, - переступила порог редакции «Нового Робинзона» и дала Маршаку несколько своих стихотворений, я меньше всего думала, что целью и смыслом моей жизни станет труд над созданием научно-художественных книг. Маршак сделал несколько критических замечаний по поводу стихов и посоветовал писать прозу, очерки, поучиться видеть и рассказывать об увиденном»К. Меркульева. По горьковскому пути (заметки) // Ленинградские писатели - детям. Л., 1954. - С. 307.. И К. Меркульева действительно сделалась прозаиком-очеркистом.

Словно рентгеновскими лучами просвечивал Маршак литературное хозяйство каждого автора, выискивая и находя в этом хозяйстве богатство, которым можно одарить читателя-ребенка.

Показательна в этом смысле работа для детей таких поэтов, как Д. Хармс, А. Введенский и Ю. Владимиров. Это были молодые, еще совсем молодые люди (младшему, Ю. Владимирову, едва исполнилось восемнадцать лет), задорно называвшие себя непонятным именем «обереуты» и сочинявшие, в подражание Хлебникову, заумные стихи.

Какой прок, казалось бы, можно извлечь для детской литературы, требующей содержательности и ясности, из заумного творчества? «Но мне казалось, эти люди могут внести причуду в детскую поэзию, ту причуду в считалках, в повторах и припевах, которой так богат детский фольклор во всем мире», - рассказывал впоследствии Маршак. За их молодым, задорным экспериментаторством он сумел разглядеть и талантливость, и большую чуткость к слову. В их «заумничанье» он разглядел нечто весьма для детской литературы ценное - тягу к словесной игре. Общеизвестно, что есть в жизни каждого ребенка такой этап развития, когда игра - его главная действительность, когда с помощью игры он упражняет свои физические и душевные силы, с помощью игры готовится к труду, постигает реальность, познает счет, изучает родной язык. Недаром в фольклоре всего мира так много считалок и дразнилок. Значение игры в воспитании малышей, особенно дошкольников, всегда было ясно Маршаку - и давать детям материал для игры, всякой, в том числе и словесной, он считал необходимостью. На эту работу он и завербовал молодых поэтов.

«Хармс великолепно понимал стихи, - рассказывал Маршак впоследствии. - Он читал стихи так, что чтение становилось лучшей критикой. Все мелкое, негодное делалось в его чтении явным».

«Их работа для детей оказала не только на литературу полезное действие, но и на них самих. Она дала им дисциплину и твердую почву... Над первыми их вещами - «Шел по улице отряд» Хармса, «Кто?» Введенского - мне пришлось работать очень много, - рассказывает Маршак. - Требовалось дисциплинировать молодых поэтов, добиться того, чтобы причуды получили смысл. Во взрослой литературе «обереуты» шли к эпатированию и к пародии, а тут впервые перед ними были поставлены задачи воспитательные».

И на этот раз угадка и работа редактора оказались плодотворными И Д. Хармс, и А. Введенский, и Ю. Владимиров действительно внесли в поэзию для детей свежую струю.

Д. Хармс превращал в игру все, к чему только ни прикасался стихом: утреннее семейное чаепитие, праздничный марш пионеров, папину охоту на хорька. Он не просто сочинял стихи для детей, а словно сам, сочиняя, превращался в ребенка:

Шел по улице отряд,

Сорок мальчиков подряд:

Раз,

два,

три,

четыре

и четыре

на четыре,

и четырежды четыре,

и еще потом четыре.Д. Хармс. Миллион. М., 1931.

Это «и еще потом четыре» - совершенно ребяческое. Кто не видел в ясные весенние дни мальчишек, в упоении носящихся по двору? Машут руками, как крыльями, или движут локтями, как поршнями, пыхтят, надувая щеки, бегают сосредоточенно и одержимо от крыльца к стене и от стены обратно к крыльцу - целиком во власти ритма и счастливого преображения.

Это заразительное бурное счастье, эта весенняя мальчишеская одержимость вполне воплотились в игре, написанной Хармсом:

Бегал Петька по дороге

по дороге,

по панели,

бегал Петька

по панели

и кричал он:

- Га-ра-рар!

Я теперь уже не Петька,

разойдитесь!

разойдитесь!

Я теперь уже не Петька,

я теперь автомобиль.Д. Хармс. Игра. М., 1930.

По совету Маршака начал писать для детей и Ю. Владимиров.

«Вдохновенный мальчишка» назвал его впоследствии Маршак, вспомнив наставническую радость, испытанную им, редактором, когда Ю. Владимиров написал стихи о самолете. В них слышится истинное ребяческое увлечение, и в то же время созданы они со зрелым умением, с мастерством:

Трехмоторный самолет,

Он моторами гудит,

Он качается на крыльях,

Он пропеллером блестит

Он качается на крыльях,

Он пропеллером блестит,

Он над тучами на крыльях

Мимо солнышка летит.Ю. Владимиров. Стихи. Детиздат. С. 2, 3.

Особенно радовало редактора, что когда самолет в стихе пошел на посадку, то и стих передал сначала замедление, а потом и остановку полета:

Ниже,

Ниже,

Мимо

Тучи,

Мимо

Дома

Самолет.

Замолчали

Три мотора,

Разбегается народ.Ю. Владимиров. Стихи. Детиздат. С. 2, 3.

Самолет уже опустился на землю. Все медленнее, и медленнее бежит он по полю.

Пробежал самолет

По песочку, по траве,

Открывает летчик дверь:

- Вылезайте!

Вы -

В Москве.

Посадка! А за несколько строф до конца - с какой силой и как находчиво передана была быстрота движения, одолевающего пространство:

Я над Псковом чиркнул спичку,

Чиркнул спичку и зажег,

Потушил ее и бросил

Прямо в Вышний Волочок.

15

«Этот необыкновенный человек имеет надо мной и власть необыкновенную, - писал о Станиславском Качалов. - Он разбудил во мне художника, хоть маленького, но искреннего и убежденного художника, он показал мне такие артистические перспективы, какие мне и не мерещились, какие никогда без него не развернулись бы передо мной»Из письма В.И. Качалова к М.Ф. Андреевой // Ежегодник МХТ. 1948. - Т. 2. - М.-Л., 1951. - С. 69..

«...Редактор звонил, просил к нему к 9 вечера, - записал у себя в дневнике Борис Житков через несколько дней после знакомства с Маршаком. - Какой тут разговор! Самый сакраментальный и для меня жизневажный».

«Никогда после не случалось мне встречать такого редактора, как Маршак, - вспоминает И. Рахтанов. - Он влюбляется в вещи, над которыми работал, открывая то, что было заложено природой очень глубоко и о чем сам молодой автор часто не догадывался... Работа эта была медленной, нередко трудной, и по молодости, и по нетерпению или неопытности не все выдерживали ее напор»И. Рахтанов. Годы ученья. - М., 1958. - С. 91-92..

«Наша беда заключается в том, - сказал в 1936 году на совещании по детской литературе при ЦК ВЛКСМ писатель Б. Ивантер, редактировавший тогда журнал «Пионер», - что московские редакторы почти всегда работали врозь, а в Ленинграде благодаря тому, что там работали Самуил Яковлевич Маршак, Корней Иванович Чуковский и Борис Степанович Житков, люди, накопившие большой жизненный и литературный опыт, - традиции создались более крепкие. Ведь С.Я. Маршак - это целый живой университет детской литературы. А мы этот университет посещали урывками, как слушатели, которые забегают на одну лекцию»Б. Ивантер. Речь на совещании по детской литературе при ЦК ВЛКСМ // Детская литература, 1936, № 3-4. - С. 38..

«И вот я попал к Маршаку, - рассказывал Л. Пантелеев. - Сейчас мне не вспомнить, с чего началась выучка в этой школе, в которой не было внешней системы, но зато было то, о чем и сейчас, на пороге шестого десятка, вспоминаешь с нежностью и восторгом... Говоря коротко, С.Я. привил мне (насколько я сам поддавался такой прививке) то, что называется хорошим вкусом. В этом, на мой взгляд, и состоит высший класс редактуры - когда отношения между автором и редактором складываются так, что последний из редактора вырастает в Учителя»Письмо к автору 16 июня 1958 г..

Интересно рассказала об этом «высшем классе редактуры» писательница Л. Будогоская. И метод работы Маршака с авторами, и самое его отношение к начинающим и к их рукописям - все с отчетливостью обрисовано в ее рассказе.

Первая рукопись Л. Будогоской никакого отношения к литературе для детей не имела. Это была повесть о трагической любви и трагической гибели. Л. Будогоская трудилась над ней долго - несколько лет - и долго не решалась предложить ее издательству.

«Каждый, кто пробует свои силы в искусстве, - пишет Л. Будогоская, - мечтает о встрече с крупным художником, который оценил бы его труд.

Эта встреча становится необходимой, решает судьбу»Письмо к автору 24 сент. 1958 г.. Когда Л. Будогоская сочла наконец возможным попытаться напечатать свою рукопись, не сразу выпала на ее долю долгожданная встреча. В одном издательстве, ознакомившись с рукописью, сказали, что повесть гениальна, а через две недели печатать ее отказались и передали в другое издательство. В этом другом редактор нашел повесть «сырой, серой и никуда не годной». «Я осталась в тяжелом недоумении, - вспоминает Л. Будогоская. - В это время мой брат, студент Академии художеств, был на практике в Издательстве детской литературы. И брат мне сказал: «А я знаю писателя, который, если заметит в рукописи малейший проблеск, хотя бы две-три фразы настоящие, автора не бросит, начнет работать с ним. Это - Маршак»Письмо к автору 24 сент. 1958 г..

Обратиться к Маршаку? Но Л. Будогоскую смущала занятость редактора, да ведь и повесть - не детская, как же она отнесет ее в детский отдел? Наконец, узнав от брата, что на днях Маршак уезжает в Петергоф, она решилась. Конечно, в отпуске человеку надлежит отдыхать, но, увлеченный работой, редактор отдыха не признавал. Окружающим это было известно. Молодая писательница поняла, что если рукопись окажется «стоящей», Маршак не рассердится на нее за настойчивость. Она послала свою повесть ему.

«Таким образом рукопись, а с ней неотделимо и судьба моя оказались в руках Маршака, - вспоминает она. - Маршак прочел рукопись быстро, через два дня после отъезда. И вызвал меня в Петергоф. Он встретил меня очень просто и весело. Стал говорить о моей рукописи. Перелистывая страницу за страницей, он останавливался на местах свежих и сильных и сравнивал с этим то, что он называл подражанием, фразой готовой, взятой из книг. Или же с фразой бледной, не точной.

Не так много было в моей рукописи фраз готовых, но я не могла их отличить от других. Наоборот, мне такие фразы казались удачными, и я к ним стремилась. Даже когда Самуил Яковлевич мне объяснил, чем они плохи, отличать их самостоятельно я была не в состоянии.

Но Самуил Яковлевич одной встречей не ограничился. Он разрешил мне приходить к нему домой, щедро уделял мне время. Систематически стал читать мне стихи. И разбирать прочитанное. Читал он хорошо. И говорил о стихах очень интересно. Познакомил меня с произведениями Маяковского, который прежде был для моего уха и сознания совершенно чужд.

Вскоре я, даже в стихах мне давно и хорошо известных, начала различать детали и интонации, которых никогда не замечала прежде.

Самуил Яковлевич стал знакомить меня с писателями, работающими для Детгиза, и с их рукописями. Говорил он о рукописях очень интересно. Обладая чутьем большого художника, он давал им настоящую оценку и всегда говорил о них горячо, радовался каждой удаче. Такие обсуждения заставляли и меня мыслить и чувствовать глубже, острее. И в результате этой воспитательной работы для меня наступила полная ясность относительно моей собственной рукописи. Да, вот только теперь я поняла, что мне говорил Самуил Яковлевич при первой встрече.

Однажды он сказал, что мало книг для детей, особенно мало книг для девочек. И мне захотелось написать такую книгу. Я даже сразу придумала названье: «Повесть о рыжей девочке». И принялась за работу.

Однако написать книгу оказалось нелегко. Четыре месяца подряд я приносила Самуилу Яковлевичу наброски, главы, отрывки задуманной повести, и все это никуда не годилось. Но Самуил Яковлевич если хвалил, то хвалил так, что сразу себя почувствуешь счастливой. А бранил так, что никогда от него не уйдешь в отчаянии. Уходишь с желаньем добиться удачи во что бы то ни стало. Разбирая рукопись, он словно ставил вехи. И это помогало в дальнейшей работе.

Как бы ни был труден путь, но если ты ясно видишь вехи, если ощущаешь, какого направления держаться, то непременно придешь к цели. Так и случилось со мной. В моей повести вдруг что-то будто образовалось, утвердилось и дальше уже пошло легче. И я написала «Повесть о рыжей девочке».

Итак, первая повесть, с которой пришла к Маршаку Л. Будогоская, для детского издательства решительно не годилась. Но написана она была человеком талантливым, а мимо таланта Маршак не мог пройти равнодушно. Его тронули правдивость, серьезность, своеобразие повествования, попытки молодой писательницы ввести в литературу свежий, современный жизненный материал,' запечатлеть пережитое. Повесть была во многом неумелой, говорила о неопытности автора, и Маршак начал воспитывать молодую писательницу, учить ее пониманию искусства... Л. Будогоская могла бы сказать о своей встрече с Маршаком словами Качалова о Станиславском: «...он показал мне такие артистические перспективы... какие никогда без него... не развернулись бы передо мной».

И сколькие из литераторов могли бы повторить эти слова!

«Отличная атмосфера строгой взыскательности и доброжелательности, ответственности и вместе с тем и радости труда царила всегда там, - вспоминает Ю. Герман, - где советовал, читал вслух, ссорился, требовал, настаивал и уговаривал С.Я. Маршак»Ю. Герман. Рукописи не возвращаются // Лит. газета. 1955. 9 июля..

Каждый человек, появлявшийся в редакции, был для Маршака любопытнейшей загадкой, ребусом, который предстояло решить: а что у этого автора за душой? к чему его тянет? что он любит? что он по-настоящему знает? есть ли у него дар? и каков этот дар? и к какой работе в литературе с наибольшей пользой для читателя можно его приспособить?

Каждая книга, предложенная кем-либо из авторов или затеваемая в редакции, была в глазах Маршака не только книгой, которая должна быть интересна и полезна читателю, но и экспериментом, бесконечно увлекающим его самого. Общая формула, выдвинутая партией: советская книга для детей должна воспитывать молодое поколение в коммунистическом духе - подлежала практической, конкретной расшифровке, и множество экспериментов поставлено было Маршаком-редактором для выяснения тех приемов и методов, какие могли привести к созданию детской литературы, своего назначения.

Занимательность? Да, конечно. Советская книга для детей должна быть захватывающе интересной. Но из чего должна рождаться ее «интересность»? Из самого существа дела, будь то события жизни, науки или техники, отвечал Маршак, из существа дела, а не из привнесенной извне специфической полубульварщины. «Когда детские писатели перестанут, - говорил он, - излагать принципиальное содержание своих повестей в виде сухих и пресных протоколов, тогда им не понадобится больше подсыпать в книгу для вкуса... пинкертоновского перца». И в самом деле, странно было бы подсыпать что-нибудь «для интересу» в такие безусловно интересные книги, как, скажем, «На краю света» С. Безбородова, «Горы и люди» М. Ильина, «Осада дворца» В. Каверина или «Охота на царя» Л. Савельева. Книги эти, богатые познавательным материалом - психологическим, историческим, научным, политическим, - так увлекают судьбами людей, путями решения политических, хозяйственных или научных проблем, что в каком-нибудь там орлином клекоте, реве голодного зверя или других заемных трюках приключенческого чтива попросту не нуждаются. С. Безбородов, в повести, в беллетристическом произведении, сумел рассказать о работе метеоролога, о задачах и целях метеорологической службы, о климате Земли Франца-Иосифа, об истории ее открытия не менее увлекательно, чем об охоте на медведя и о разоблачении вредителей; его книга, настоящая беллетристика, рисующая характеры людей, столь богата в то же время научным познавательным материалом, что ее пожелал рекомендовать читателю исследователь Арктики, академик Ю. Визе.

Воспитательный смысл? Да, книга, не имеющая воспитательного значения, - неполноценная советская книга. Как именно следует добиваться того, чтобы моральный, а иногда и политический вывод вытекали из повести с тою естественностью, с какой вытекают из событий жизни? Ответом служили повести Л. Будогоской, Г. Белых, Дойвбера Левина, повести и рассказы Б. Житкова, Л. Пантелеева, М. Зощенко, В. Каверина, Ю. Германа.

А какой должна быть современная советская сказка для маленьких? Что должно быть вложено в нее, чтобы, оставаясь причудливой, прихотливой, она не теряла жизненной достоверности, как никогда не теряет ее настоящая народная сказка? А какие произведения эпоса, народной поэзии нужно отобрать для детей и в каком виде издавать их? А какими объяснениями надлежит снабжать тексты классических произведений, какая форма должна быть придана литературоведческому аппарату, чтобы статьи и примечания губы, получая наследство, читатель получил и ключ к наедству? Этими и множеством подобных вопросов, решаемых в ежедневных теоретических спорах и практической деятельности, жил маленький редакционный коллектив, созданный Маршаком, жил и вовлекал в свою интенсивную жизнь более широкие круги - круги писателей. В возбужденной и возбуждающей атмосфере споров и поисков, в атмосфере редакторского живого интереса к работе каждого писателя, среди постоянных дискуссий о том, какой вывод для дальнейшего развития литературы можно извлечь из пачи или из провала - развивались, росли, крепли писательские дарования, в том числе и дарование Маршака - поэт, многому научившегося у Маршака-редактора и авторского коллектива.

Печатается по изданию: Л. Чуковская, В лаборатории редактора. - М., 1960.

Из главы шестой. Канцелярит

<...> В Учпедгизе вышло учебное пособие для школы, где мальчиков и девочек учат писать вот таким языком:

«учитывая вышеизложенное»,

«получив нижеследующее»,

«указанный период»,

«выдана данная справка»

и даже:

«Дана в том, что ... для данной бригады» П.И. Горбунов, Деловые бумаги. - М., 1959. - С. 7, 8, 13, 21, 25..

Называется книжка «Деловые бумаги», и в ней школьникам «даются указания», как писать протоколы, удостоверения, справки, расписки, доверенности, служебные доклады, накладные и т. д.

Я вполне согласен с составителем книжки: слова и выражения, рекомендуемые им детворе, надобно усвоить с малых лет, ибо потом будет поздно. Я, например, очень жалею, что в детстве меня не учили изъясняться на таком языке: составить самую простую деловую бумагу для меня воистину каторжный труд. Мне легче исписать всю страницу стихами, чем «учитывать вышеизложенное» и «получать нижеследующее».

Правда, я лучше отрублю себе правую руку, чем напишу нелепое древнечиновничье «дана в том» или «дана... что для данной», но что же делать, если подобные формы коробят только меня, литератора, а работники учреждений и ведомств вполне удовлетворяются ими?

Конечно, я понимаю, что при официальных отношениях людей нельзя же обойтись без официальных выражений и слов. По словам одного из современных филологов, директор учреждения поступил бы бестактно, если бы вывесил официальный приказ, написанный в стиле непринужденной беседы:

«Наши женщины хорошо поработали, да и в общественной жизни себя неплохо показали. Надо их порадовать: скоро ведь 8 марта наступит! Мы тут посоветовались и решили дать грамоты...»

Филолог убежден, что в данном случае этот стиль не имел бы никакого успеха: его сочли бы чудаковатым и диким.

По мнению филолога, тот же приказ следовало бы составить в таких выражениях:

«В ознаменование Международного женского дня за 1 выдающиеся достижения в труде и плодотворную общественную деятельность вручить грамоты товарищам...» В.Г. Костомаров. Культура речи и стиль. - М., 1960. - С. 2.

Возможно, что филолог и прав: должен же существовать официальный язык в государственных документах, в дипломатических нотах, в реляциях военного ведомства.

«Вряд ли было бы уместно, - пишет Т.Г. Винокур, - если, скажем, доверенность на получение зарплаты мы написали бы, игнорируя обычную, точную, удобную для бухгалтерской отчетности формулу: «Я, нижеподписавшийся, доверяю получить причитающуюся мне зарплату за первую половину такого-то месяца такому-то»

так:

«Пусть такому-то отдадут мою зарплату. Он, как будто, человек честный и, надеюсь, денег моих не растратит»Т.Г. Винокур. Когда канцеляризм и штамп становятся опасной болезнью нашей речи // О родном нашем языке..

И, конечно, никто не требует, чтобы казенная бумага о дровах написалась вот таким «поэтическим» стилем: «Архангельскому комбинату, расположенному на брегах полноводной красавицы Двины.

Просим отгрузить 1000 кубометров древесины, пахнущей вековым сосновым бором».

В деловых официальных бумагах такие потуги на цветистую нарядную речь были бы только смешны, тем более что и «полноводная красавица Двина» и «вековой сосновый бор» - такие же пошлые, стертые штампы, как и любая формула чиновничьей речи.

Официальные люди, находящиеся в официальных отношениях друг с другом, должны пользоваться готовыми формами речи, установленными для них давней традицией.

Профессор А.А. Реформатский напоминает читателям, что в таких канцелярских жанрах, как доверенности, акты о приемке и списании, нотариальные акты, заявления в судебные органы, «не очень-то можно вольничать словом», а «извольте писать согласно принятой форме»А.А. Реформатский. Так как же надо говорить? // Русский язык в национальной школе. 1962. № 1..

Когда судья всякий раз произносит одну и ту же формулу: «Суд признал, что иск Иванова к Петрову подлежит удовлетворению (или подлежит отклонению)», он не может не применять этих штампов, потому что (это признают и филологи) «такова традиция, черпающая свои силы в некоторых основных законах всякой социальной жизни, каждая сфера которой нуждается в терминированных выражениях для специфически присущих ей понятий... Неизменны на своем месте (но только на своем месте! - К.Ч.) все эти расхожие штампы, вроде «прийти к соглашению», «прийти к убеждению», «во избежание», «налагать взыскание» и проч. Все дело в том, чтобы эти штампы действительно стояли, там, где нужное»Т.Г. Винокур. Культура языка. - М., 1930. - С. 81..

В самом деле, представьте себе, что ваша жена, беседуя с вами о домашних делах, заговорит вот таким языком:

«Я ускоренными темпами, - скажет она, - обеспечила восстановление надлежащего порядка на жилой площади, а также в предназначенном для приготовления пищи подсобном помещении общего пользования (то есть на кухне - К.Ч.). В последующий период времени мною было организовано посещение торговой точки с целью приобретения необходимых продовольственных товаров».

После чего вы, конечно, отправитесь в загс, и там из глубочайшего сочувствия к вашему горю немедленно расторгнут ваш брак.

Ибо одно дело - официальная речь, а другое - супружеский разговор с глазу на глаз. «Чувство соразмерности и сообразности» играет и здесь решающую роль: им определяется стиль нашей речиВ.Г. Костомаров. Культура речи и стиль. - М., 1960. - С. 24-25..

Помню, как смеялся А.М. Горький, когда бывший сенатор, почтенный старик, уверявший его, что умеет переводить «с десяти языков», принес в издательство «Всемирная литература» такой перевод романтической сказки:

«За неимением красной розы жизнь моя будет разбита». Горький сказал ему, что канцелярский «оборот за не имением» неуместен в романтической сказке. Старик согласился и написал по-другому:

«Ввиду отсутствия красной розы жизнь моя будет разбита», чем доказал полную свою непригодность для перевода романтических сказок. Этим стилем перевел он весь текст: «Мне нужна красная роза, и я добуду себе таковую». «А что касается моего сердца, то оно отдано принцу»Корней Чуковский. Высокое искусство. - М., 1941 С. 62-63.… «За неимением», «ввиду отсутствия», «что касается» - все это было необходимо в тех казенных бумагах, которые всю жизнь подписывал почтенный сенатор, но в сказке Оскара Уайльда это кажется бездарною чушью.

Поэтому книжка «Деловые бумаги» была бы еще лучше, еще благодетельнее, если бы ее составитель обратился к детям с таким увещанием:

«Запомните раз навсегда, что рекомендуемые здесь формы речи надлежит употреблять исключительно в официальных бумагах. А во всех других случаях - в письмах к родным и друзьям, в разговорах с товарищами, в устных ответах у классной доски - говорить этим языком воспрещается.

Не для того наш народ вместе с гениями русского слова - от Пушкина до Чехова и Горького - создал для нас и для наших потомков богатый, свободный и сильный язык, поражающий своими изощренными, гибкими, бесконечно разнообразными формами, не для того нам оставлено в дар это величайшее сокровище нашей национальной культуры, чтобы мы, с презрением забросив его, свели свою речь к нескольким десяткам штампованных фраз».

Сказать это нужно с категорической строгостью, ибо в том и заключается главная наша беда, что среди нас появилось немало людей, буквально влюбленных в канцелярский шаблон, щеголяющих - даже в самом простом разговоре! - бюрократическими формами речи.

А есть слова - по ним глаза скользят.

Стручки пустые. В них горошин нету.

Евгений Винокуров

Этот департаментский, стандартный жаргон внедрился и в наши бытовые разговоры, и в переписку друзей, и в школьные учебники, и в критические статьи, и даже, как это ни странно, в диссертации, особенно по гуманитарным наукам.

Стиль этот расцвел в литературе, начиная приблизительно с середины 20-х годов. Большую роль в насаждении и развитии этого стиля сыграл пресловутый культ личности. Похоже, что в настоящее время «канцелярит» мало-помалу увядает, но все же нам еще долго придется выкорчевывать его из наших газет и журналов, лекций, радиопередач и т. д. Казалось бы, можно ли без радостного сердцебиения и душевного взлета говорить о таких великанах, прославивших нас перед всем человечеством, как Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Некрасов, Толстой, Достоевский, Чехов?

Оказывается, можно, и даже очень легко. Стоит только прибегнуть к тому языку, какой рекомендует учащимся составитель книжки «Деловые бумаги»: «учитывая вышеизложенное», «имея в виду нижеследующее».

Даже о трагедии в стихах еще недавно писали вот такими словами:

«Эта последняя в общем и целом не может быть квалифицирована, как...»

И о новой поэме: «Эта последняя заслуживает положительной оценки». (Словно писал оценщик ломбарда.)

Как не вспомнить гневное замечание Ильфа: «Биография Пушкина была написана языком маленького прораба, пишущего объявление к смете на постройку кирпичной кладовой во дворе».

Словно специально затем, чтобы не было ни малейшей отдушины для каких-нибудь пылких эмоций, чуть ли не каждая строка обволакивалась нудными и вязкими фразами: «нельзя не отметить», «нельзя не признать», «нельзя не указать», «поскольку при наличии вышеуказанной ситуации» и т. д.

«Обстановку, в которой протекало детство поэта, нельзя не признать весьма неблагоприятной».

«В этом плане следует признать эволюцию профиля села Кузьминского (поэме «Кому на Руси жить хорошо»)».

Молодая аспирантка, неглупая девушка, захотела выразить в своей диссертации о Чехове ту вполне справедливую мысль, что хотя в театрах такой-то эпохи было немало хороших актеров, все же театры оставались плохими.

Мысль незатейливая, общедоступная, ясная. Это-то и испугало аспирантку. И чтобы придать своей фразе научную видимость, она облекла ее в такие казенные формы:

«Полоса застоя и упадка отнюдь не шла по линии отсутствия талантливых исполнителей».

Хотя «полоса» едва ли способна идти по какой бы то ни было «линии», а тем более «по линии отсутствия», аспирантка была удостоена ученой степени - может быть, именно за «линию отсутствия».

Другая аспирантка приехала из дальнего края в Москву собирать материал о Борисе Житкове, о котором она предполагала писать диссертацию. Расспрашивала о нем и меня, его старинного друга. Мне почудились в ней тонкость понимания, талантливость, и видно было, что тема захватила ее.

Но вот диссертация защищена и одобрена. Читаю - и не верю глазам:

«Необходимо ликвидировать отставание на фронте недопонимания сатиры».

«Фронт недопонимания»! Почему милая и, несомненно, даровитая девушка, едва только вздумала заговорить по-научному, сочла необходимым превратиться в начпупса?

Я высказал ей свое огорчение, и она прислала мне такое письмо:

«Жаргон, которым вы так возмущаетесь, прививается еще в школе ...Университет довершил наше языковое образование в том же духе, а чтение литературоведческих статей окончательно отшлифовало наши перья».

И она совершенно права. Представьте себе, например, что эта девушка еще на университетской скамье заинтересовалась поэмой Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» и, раскрыв ученую книгу, прочитала бы в ней вот такие слова:

«Творческая обработка образа дворового идет по линии усиления показа трагизма его судьбы...»

Тут и вправду можно закричать «караул». Что это за «линии показа» и почему эта непонятная линия ведет за собою пять родительных падежей друг за дружкой: линия (чего?) усиления (чего?) показа (чего?) трагизма (чего?) судьбы (кого?)?

И что это за надоедливый «показ», без которого, кажется, не обходится ни один литературоведческий труд? («Показ трагизма», «показ этого крестьянина», «показ народной неприязни», «показ ситуации» и даже «показ этой супружеской четы»).

Нужно быть безнадежно глухим к языку и не слышать того, что ты пишешь, чтобы создать, например, такую чудовищно косноязычную фразу: «Вслед за этим пунктом следовал пункт следующего содержания, впоследствии изъятый».

Вообще патологическая глухота к своей речи доходит у этих литературных чинуш до того, что они даже не слышат самых звонких созвучий, вторгающихся в их канцелярскую прозу.

Вот несколько типичных примеров, постоянно встречающихся в их учебниках и литературоведческих книгах:

«Не увидела света при жизни поэта...» «Нигилизм порождает эгоцентризм и пессимизм...» «По соображениям цензурной осторожности, а может быть, лишенный фактической возможности...»

Такое же отсутствие слуха сказывается, например, в словесной конструкции, которая все еще считается вполне допустимой:

«Нет сомнения, что основное значение этого выступления явилось проявлением того же стремления...»

Девушка, о которой мы сейчас говорили, в конце концов до того привыкает к этому канцелярскому слогу, что без всякого отвращения относится к таким, например, сочетаниям рифмованных слов:

«Работу по предупреждению стилистических ошибок в сочинениях учащихся следует начинать задолго до проведения сочинения, еще в процессе изучения литературного произведения»См. статью А.В. Клевцовой «Типы стилистических ошибок» в журнале «Русский язык в школе», 1962, № 3. Автор статьи - педагог, и никак невозможно понять, почему, обучая школьников правильной речи, она в своей собственной речи допускает такие уродства..

Эта конструкция уже не кажется ей недопустимо плохой. Вкус у нее до того притупился, что она не испытывает ни малейшего чувства гадливости, читая в другом месте о том, что «Островский проводит линию отрицания и обличения», а Некрасов «идет по линии расширения портрета за счет внесения сюда...».

И в конце концов ей начинает казаться, что это-то и есть настоящий научный язык!

Да и не может она думать иначе. Ведь чем больше подобных оборотов и слов она внесет в свои зачетные работы на любую историко-литературную тему, тем больше одобрений получит от тех, кто руководит ее умственной жизнью. Потому что и сами руководители в той или иной степени питают пристрастие к этому псевдонаучному слогу и употребляют его даже тогда, когда он приводит к полнейшей бессмыслице.

Вот, например, каким слогом пишут методисты, руководящие работой педагогов:

«Мы убедились, что знания (чего?) динамики (чего?) образа (кого?) Андрея Болконского (кого?) учащихся (чегo?) экспериментального класса оказались...» и т. д.М.А. Беляев. Опыт экспериментального изучения образа Андрея Болконского. Известия Академии педагогических наук РСФСР. Вып. 109. - М., 1959. - С. 153-154.

Снова пять родительных падежей в самой дикой, противоестественной связи!

Прочтите эту нескладицу вслух, и вы увидите, что, помимо всего, она вопиюще безграмотна, ибо слово учащихся поставлено не там и не в том падеже.

Если бы я был учителем и какой-нибудь школьник десятого класса подал мне свое сочинение, написанное таким отвратительным слогом, я был бы вынужден поставить ему единицу.

Между тем это пишет не ученик, это пишет ученый, и не где-нибудь, а в «Известиях Академии педагогических наук РСФСР», и цель его статьи - внушить педагогам-словесникам, как они должны учить учеников наилучшему обращению со словом.

Оказывается, этому профессиональному словеснику все еще неведомо элементарное правило, запрещающее такие длинные цепи родительных. Правило это хорошо сформулировано в одной популярной брошюре: «Следует избегать конструкций с одинаковыми надежными формами, зависящими одна от другой». Но словесник, оказывается, все еще незнаком с этим правилом и строит свои конструкции по такой безобразной схеме, осуждаемой всеми учебниками:

«Дом племянника жены кучера брата доктора»Пример грамматиста А.М. Пешковского в книжке Д.Э. Розенталя «Культура речи». - М., 1960. - С. 86-87.. С творительным канцелярского стиля дело обстоит еще хуже. Казалось бы, как не вспомнить насмешки над этим творительным, которые так часто встречаются у старых писателей:

У Писемского: «Влетение и разбитие стекол вороною...» У Герцена:

«Изгрызение плана оного мышами...» У Чехова:

«Объявить вдове Вониной, что в неприлеплении ею шестидесятикопеечной марки...» и т. д.

Конечно, творительный здесь уродлив не сам по себе, а только в связи с канцелярскими отглагольными образованиями типа влетание, прилепление и т. д.

Я не удивился бы, встретив такой оборот в каком-нибудь нескладном протоколе, но может ли словесник, учитель словесников, говоря о величайшем произведении русского слова, ежеминутно прибегать к этой форме?

«Особенности изображения Л. Н. Толстым человека...» «Полное представление (!) ими портрета».

Многие из этих примеров показывают, как сильно активизировались формы с окончаниями ение и ание: обнаружение, влетение, смотрение, мешание, играние (роли) и проч.

Количество этих отглагольных имен уже само по себе служит верным свидетельством канцеляризации речи, особенно в тех случаях, когда эта форма влечет за собой неуклюжую пару творительных.

Впрочем, дело не только в формах «ение», «ание», но и в самих творительных падежах, нагромождение которых приводит иногда к самым забавным двусмыслицам. Когда, например, С.Ю. Витте в своих ценных воспоминаниях пишет:

«Владимир Александрович был сделан своим отцом сенатором»С.Ю. Витте. Воспоминания. - Т. 1. - М., 1960. - С. 182., требуется большое напряжение ума, чтобы понять, что отец этого персонажа отнюдь не сенатор.

В умной книге, посвященной детскому языку (языку!), то и дело встречаются такие конструкции:

«Овладение ребенком родным языком».

«Симптом овладения ребенком языковой действительностью»Д.Б. Эльконин. Развитие речи в дошкольном возрасте. - 1958 - С. 62, 63..

Не всякий управдом рискнет написать приказ: «О недопущении жильцами загрязнения лестницы кошками».

А литераторы без зазрения совести пишут:

«Освещение Блоком темы фараона», «показ Пушкиным», «изображение Толстым».

И даже:

«Овладение школьниками прочными навыками (!!!)»Русский язык в школе. 1953. № 4.. Как-то даже совестно видеть такое измывательство над

живой русской речью в журнале, носящем название «Русский язык в школе» и специально посвященном заботам о чистоте родного языка. Казалось бы, человек, который позволил себе написать «овладение школьниками прочными навыками», уже из-за одной этой строчки лишается права поучать правильной речи других. Ведь даже пятиклассники знают, что скопление творительных неизбежно приводит к таким бестолковейшим формам:

- Картина написана маслом художником.

- Герой награжден орденом правительством.

- Он назначен министром директором Б.Н. Голов и.н. О культуре русской речи. - Вологда, 1956. С. 96. См. также обычные газетные формулы: «злоупотребление тов. Прудкиным своим служебным положением» и т. п..

Но это нисколько не смущает убогого автора. Он храбро озаглавил свою статейку: «За дальнейший подъем грамотности учащихся» и там, нисколько не заботясь о собственной грамотности, буквально захлебывается милыми ему административными формами речи:

«надо отметить», «необходимо признать», «приходится снова указывать», «приходится отметить», «особенно надо остановиться», «следует особо остановиться», «необходимо указать», «необходимо добавить», «необходимо прежде всего отметить», «следует иметь в виду» и т. д.Русский язык в школе. 1953, № 4.

И все это зря, без надобности, ибо каждый, кто берет в руки перо, как бы заключает молчаливое соглашение с читателями, что в своих писаниях он будет «отмечать» только то, что считает необходимым «отметить». Иначе и Пушкину пришлось бы писать:

Надо отметить, что в синем небе звезды блещут,

Необходимо сказать, что в синем море волны хлещут,

Следует особо остановиться на том, что туча по небу идет,

Приходится указать, что бочка по морю плывет.

Охотно допускаю, что в официальных речах такие обороты бывают уместны, да и то далеко не всегда. Но каким нужно быть рабом канцелярской эстетики, чтобы услаждать себя ими в крохотной статейке, повторяя чуть ли не в каждом абзаце, на пространстве трех с половиной страничек: «необходимо остановиться», «необходимо признать». Человек поучает других хорошему литературному стилю и не видит, что его собственный стиль анекдотически плох. Чего стоит одно это «остановиться на», повторяемое, как узор на обоях.

Теперь этот узор в большом ходу. «Остановлюсь на вопросе», «остановлюсь на успеваемости», «остановлюсь на недостатках», «остановлюсь на прогулках», и на чем только не приходится останавливаться кое-кому из тех, кто не дорожит русским словом!» - меланхолически замечает Б.Н. Головин.

Так же канцеляризировалось слово вопрос. «Тут, - говорит тот же автор, - «осветить вопрос», и «увязать вопрос», и «обосновать вопрос», и «поставить вопрос, и «продвинуть вопрос», и «продумать вопрос», и «поднять вопрос» (да еще «на должный уровень» и «на должную высоту!») ... Все понимают, что само по себе слово «вопрос», - продолжает ученый, - не такое уж плохое. Больше того, это слово нужное, и оно хорошо служило и служит нашей публицистике и нашей деловой речи. Но когда в обычном разговоре, в беседе, в живом выступлении вместо простого и понятного слова «рассказал» люди слышат «осветил вопрос», а вместо «предложил обменяться опытом» - «поставил вопрос об обмене опытом», им становится немножко грустно»Б.Н. Головин. О культуре русской речи. - Вологда, 1956. - С. 44-45..

Головин говорит об ораторской речи, но кто же не знает, что все эти формы проникли и в радиопередачи, и в учебники русской словесности, и даже в статьи об искусстве.

Так же дороги подобным приверженцам канцелярского слога словосочетания: «с позиций», «в делец, «в части», «в силу», «при наличии», «дается», «имеется» и т. д.

«Упадочнические настроения имеются у многих буржуазных поэтов».

«Мужик в этой поэме Некрасова дается человеком пожилым».

«В деле учения поэзии Блока...» «В силу слабости его мировоззрения». Сила слабости! Право, это стоит «линии отсутствия». В такой же шаблон превратилась и другая литературная формула:

«Сложный и противоречивый путь». Если биографу какого-нибудь большого писателя почему-либо нравятся его позднейшие вещи и не нравятся ранние, биограф непременно напишет, что этот писатель «проделал сложный и противоречивый путь». Идет ли речь о Роберте Фросте, или о Томасе Манне, или об Уолте Уитмене, или об Александре Блоке, или об Илье Эренбурге, или о Валерии Брюсове, или об Иване Шмелеве, или о Викторе Шкловском, можно предсказать, не боясь ошибиться, что на первой же странице вы непременно найдете эту убогую формулу, словно фиолетовый штамп, поставленный милицией в паспорте:

«сложный и противоречивый путь»В последнее время к этим словесным стандартам присоединилась Формула в целях художественной выразительности: «Гоголь в целях художественной выразительности...», «Короленко в целях художественной выразительности...», «Шишков в целях художественной выразительности...».. На днях я увидел на столе у приятеля роман Н.С. Лескова «Соборяне». В конце книги была небольшая статья. Не раскрывая ее, я сказал:

- Готов держать какое угодно пари, что здесь с первых Же слов будет напечатана формула: «сложный и противоречивый».

Так и случилось. Но действительность превзошла мои предсказания: на трех первых страницах статьи формула та встречается трижды:

«сложный и противоречивый путь» (стр. 319), «сложное и противоречивое отношение» (320),

«сложное и противоречивое отношение» (321). Вы только вчитайтесь внимательнее в эти фантастические строки:

«Журнал предполагает расширить свою тематику за счет более полного освещения вопросов советского государственного строительства» - такое объявление напечатал в 1960 году сугубо серьезный ученый журналПечатное обращение к читателям журнала «Советское государство и право» (в конце 1960 года)..

Для всякого, кто понимает по-русски, это значит, что журнал вознамерился наотрез отказаться от полного освещения одного из наиболее насущных вопросов нашей общественной жизни. Ведь если первое дается за счет чего-то второго, это значит, что второе либо сокращено, либо вовсе отсутствует. Между тем ученый журнал и не думал хвалиться перед своими подписчиками, что он сузит, сократит или даже вовсе выбросит одну из самых животрепещущих тем современности! Он, очевидно, хотел выразить прямо противоположную мысль. Но его подвело пристрастие к канцелярскому слогу.

Студентка берет газету и читает в ней такие слова: «При возникновении исчезновения силы земного притяжения наступает состояние невесомости».

Она идет в больницу справиться о здоровье матери, и врач утешает ее такими словами:

«Завтра при наличии отсутствия сыпи мы переведем ее из изолятора в общую».

В это же время студентка получает из отборочной комиссии университета такую бумагу:

«Неполучение от вас требуемых документов повлечет за собой нерассмотрение вашего заявления».

«Нерассмотрение заявления», «наличие отсутствия», «возникновение исчезновения», «в силу слабости», «за счет» и проч. Мудрено ли, что когда студентка кончает свой вуз и выходит на литературное поприще, у нее до того притупляется слух к языку, что она начинает создавать вот такие шедевры:

«Развивая свое творческое задание (?), Некрасов в отличие (?) от Бартенева дает (?) великого поэта (так и сказано: «дает великого поэта» - К. Ч.) и здесь, в окружении сказочного ночного пейзажа, работающим (так и сказано: «дает поэта работающим». - К. Ч.) и сосредоточенно думающим, имеющим сложную волнующую жизнь (так и сказано: «имеющим жизнь». - К.Ч.), как-то соотносящуюся» с жизнью народа, - не случайно так выпукло и рельефно сразу же за раскрытием только что названной особенности образа Пушкина, воспроизводится Некрасовым татарская легенда о трогательной дружбе русского поэта со свободной певческой (?!?) птичкой - соловьем»К истории создания образа Пушкина в поэме Некрасова «Русские женщины» // Ученые записки Ивановского педагогического института. - Т. VI. - С. 112..

Прочтите эту околесицу вслух (непременно вслух!), и вы увидите, что я недаром кричу «караул»: если о гениальном поэте, мастере русского слова, у нас позволяют себе писать и печатать такой густопсовый сумбур - именно потому, что он весь испещрен псевдонаучными (а на самом деле канцелярскими) фразами, значит нам и вправду необходимо спасаться от этой словесной гангрены.

В предисловии к одной своей книге я позволил себе сказать:

«Эта книга...»

Редактор зачеркнул и написал: «Настоящая книга...»

И когда я возразил против этой поправки, он сию же минуту:

«Данная книга...»

И мне вспомнилось в тысячный раз гневное восклицание Чехова:

«Какая гадость чиновничий язык. «Исходя из положения», «с одной стороны...», «с другой стороны», и все это без всякой надобности. «Тем не менее», «по мере того» чиновники сочинили. Я читаю и отплевываюсь... Неясно, холодно и неизящно: пишет, сукин сын, точно холодный в гробу лежит».

Негодование Чехова вызвано исключительно казенными бумагами, но кто же может объяснить, почему авторы, которые пишут о литературных явлениях старого и нового времени, обнаруживают такое пристрастие к этому «неясному, холодному и неизящному» стилю, связывающему их по рукам и ногам? Ведь только эмоциональной, увлекательной, взволнованной речью могли бы они передать - особенно школьникам - то светлое чувство любви и признательности, какое они питали всю жизнь к благородной поэзии Пушкина. Потому что дети до конца своих дней возненавидят творения Пушкина и его самого, если вы вздумаете беседовать с ними на таком языке, каким пишутся казенные бумаги.

«Показ Пушкиным поимки рыбаком золотой рыбки, обещавшей при условии (!) ее отпуска в море значительный (!) откуп, не использованный вначале стариком, имеет важное значение (!)... Повторная встреча (!) с рыбкой, посвященная вопросу (!) о новом корыте...»

Эта убийственно злая пародия талантливого юмориста Зин. Паперного хороша уже тем, что она почти не пародия: именно таким языком протоколов и прочих официальных бумаг еще недавно принято было у нас говорить в учебниках, брошюрах, статьях, диссертациях о величайших гениях русской земли.

Когда Паперный сочинял «поимку рыбаком» и «отпуск в море», ему и в голову не приходило, что для педагогов написана ученая книга, где о той же пушкинской сказке говорится такими словами:

«...в «Сказке о рыбаке и рыбке» А.С. Пушкин, рисуя нарастающее чувство гнева «синего моря» против «вздурившейся старухи в форме вводных предложений...», «При второй «заявке» старухи…», «С ростом аппетита «проклятой бабы» растет реакция синего моря».

Так и напечатано: «реакция синего моря». Чем же это лучше «показа поимки» и «вопроса о новом корыте»?

Это немыслимо, это безумно, этому трудно поверить, но даже в «высоких жанрах», даже в беллетристике, даже в художественной (!) литературе еще очень недавно процветал этот стиль, тяготеющий к газетным шаблонам. Лет десять назад в некоем журнале был напечатан роман, в котором положительный герой, сверкающий всеми добродетелями, изъяснялся на таком языке:

« - Мы располагаем прекрасной горной техникой. Необходимо добиться механизации всех процессов работы, повсеместно ввести дистанционное управление. Тяжелые врубовые машины, скрепковые транспортеры, мощные электровозы» и т. д.

«...Пока они сами не поймут порочности своих методов руководства или пока не поставят этих руководителей перед фактом необходимости сложить полномочия по несоответствию сегодняшнему дню» и т. д.См. об этом романе статью А.Л. Былинова «Без поэзии» «Литературная газета» от 23 июля 1953 года. Цитирую по статье академика В.В. Виноградова «О языке советских художественных произведений» в сб. Вопросы культуры речи», изданном Академией наук СССР вып. 1. - М., 1955. - С. 59.

К счастью, в последнее время такой стиль из романов и повестей уже начинает выветриваться. Не пора ли ему выветриться также из школьной словесности?

Печатается по изданию: К.И. Чуковский. Живой как жизнь. - М., 1963.

Ялта, 31 января 1958 г.

Уважаемый Сергей Васильевич!

Не посетуйте на меня за то, что в этом письме я прошу Вас вернуться к одному вопросу, который в Вашей издательской повседневной работе, если и помнится Вам среди огромного и разнообразного количества названий книг, листов, листов-оттисков и т. п., то помнится, как вопрос однажды решенный, «дело» о котором передано в архив. Речь идет о книге «Муравьи» И.А. ХалифманаИосиф Аронович Халифман (р. 1902) - автор книги «Пчелы» (1950), научно-популярных книг о муравьях, термитах, биографии выдающегося фр. натуралиста Ж.А. Фабра (в соавт. с Е.Н. Васильевой), вышедшей в серии «Жизнь замечательных людей» (1966)., с которым издательство, как говорится, прервало договорные отношения по причине нарушения авторской стороной параграфа 15 типового издательского договора, а именно - передаче автором для издания в Детгизе книги на ту же тему, хотя и меньшего объема и в обработке для детгизовского читателя.

Почему с этим разговором обращаюсь к Вам я, человек, мягко выражаясь, имеющий мало отношения к биологической науке и задачам ее популяризации в той или иной литературной форме? Только потому, что знаю И.А. Халифмана со времени выхода в свет его замечательной и широко известной книги «Пчелы», о которой я ему, помнится, что-то написал, как читатель; затем, в бытность мою редактором «Нового мира», познакомился с ним лично, желая привлечь его к сотрудничеству в журнале (имелись в виду, в частности, «Муравьи», над которыми он тогда работалВ «Детгизе» книга И. Халифмана вышла в 1958 г. под заглавием «Муравьи».), и раз другой обменялся с ним книгами с дарственными надписями. Словом, я отношусь к этому литератору с большим уважением и интересом к его работе, что я неоднократно высказывал ему, и естественно, что он ввел меня в курс печальной истории своих, прерванных ныне, отношений с издательством «Молодая гвардия»; и я не мог не проявить интереса к судьбе новой работы этого автора.

Я прочел целиком детгизовский вариант книги и три главы из основной, предназначенной для Вашего издательства рукописи И.А. Халифмана. Я не намерен занимать Вас моей общей оценкой или характеристикой этой работы, не уступающей по своим блестящим литературным достоинствам «Пчелам», получившим единодушно одобрительное признание широких читателей, печати, специалистов. Я лишь хочу сказать Вам, что для меня очень огорчителен и непонятен отказ «Молодой гвардии» от издания этой книги по мотивам, простите меня, формально-ведомственным и несущественным. Насколько я могу судить, появление в свете детгизовского издания ни с какой стороны не могло бы напортить молодогвардейскому изданию, не только более полному, но и принципиально более совершенному по существу: по объему привлекаемого материала, изложению, стилю. Я даже думаю, что более зрелый, чем детгизовский, читатель, ознакомившись с той книжкой, представляющей только как бы экстракт этой, предназначенной для «Молодой гвардии» книги, может, вполне естественно, захотеть ознакомиться с нею во всей ее полноте замысла и исполнения. А не захочет - не надо - значит, его могла обслужить та книжка, и на здоровье. Речь ведь идет о книге, которая вправе быть представленной в таких двух вариантах, - это не повестушка, наскоро «упрощенная» для Детгиза. Это книга большой познавательной ценности, подарок для молодого (и немолодого, конечно), любознательного читателя, книга научно-популярная, но популярная в высшем и лучшем смысле, без малейшей тени «популярничания», «подсюсюкивания» или дешевой беллетризации серьезного материала. Да что говорить, работы этого автора - работы того же типа научно-популярных произведений, как, например, книга профессора Морозова «Учение о лесе»«Учение о лесе» - труд Георгия Федоровича Морозова (1867-1920), русского ботаника и географа, основателя отечественной школы лесоведения., как знаменитая «Жизнь растений» К. Тимирязева«Жизнь растений» (1878) - научно-популярная книга Климента Аркадьевича Тимирязева (1843-1920)., - называю, что помню по живому читательскому впечатлению. Я имею в виду письмо, литературный стиль этих книг, сближающий их, при всей специальной предназначенности и собственно научной ценности, с литературой художественной в серьезнейшем смысле.

Все эти и многие другие соображения, которые так и просятся на бумагу, когда думаешь об этой «истории» с книгой Халифмана, заставили меня обратиться к Вам, Сергей Васильевич, зная Вас по весьма приятным и ценным для меня в некое время «договорным отношениям» с издательством «Молодая гвардия», с просьбой пересмотреть этот вопрос. Я не представляю себе дело так, что Вы обязаны лично читать все, что находится в портфеле такого «многораздельного» издательства, но в данном случае хочу просить Вас прочесть хотя бы две-три главы книги Халифмана, взглянуть на это дело без предубеждения. Я совершенно уверен, что этот Ваш труд не будет неблагодарным. Я настолько уверен в успехе этой книги (успехе - не в смысле литературной сенсации), что, если бы Вы это сочли возможным, готов был бы отважиться написать для нее небольшое предисловие. Нечего и повторять, что я не специалист, но, может быть, мое читательское слово об этой книге будет способствовать привлечению внимания к ней читателя, который, я уверен, будет хорошо вознагражден знакомством с ней. Конечно, если автор не против этого, - я ему не высказывал еще этой мысли.

Вот все примерно, что хотел сказать Вам. Буду очень признателен, если найдете время ответить мне. По возвращении в Москву - во второй половине февраля - хотел бы встретиться с Вами по некоторым личным намерениям в отношении издательства.

С уважением А. Твардовский.

Печатается по изданию: А.Т. Твардовский. Собр. соч. в 6 т. - Т. 6. - М., 1983. - С. 72-74.

Внуково, 22 июня 1958 г.

@@@Дорогой Владимир Федорович! Как всегда, Вы и в рассказе «Пощечина» улавливаете нечто существенное, жизненное, против чего не поспоришь, как против факта. Это драгоценный дар - чувство существенного в жизни, глаз и слух на все, что недоступно глазу и слуху авторов, пишущих не от потребности сказать правду, а из соображений сказать то, что будет «в соответствии» и т. п. Но о данном рассказе я хочу вот что сказать. Авторская речь у Вас слишком близка к языку персонажей: говорите Вы, и размышляет в закавыченных абзацах, скажем, Рыбец - одно и то же по словесной фактуре, насыщенности «живым» речевым материалом, словечками и оборотами.

Это - слабость, и слабость, влекущая за собой другие слабости, уже не «чисто формального» порядка, а самого содержательного. Тут-то форма и показывает, что она, шельма, действительно, неотделима от содержания. Вы прячетесь за этой «живой речью» от необходимости дать собственную, с более высокой точки зрения, чем точка Ваших Широковых, Наскоковых и др., оценку излагаемым фактам и поступкам героев, поставить их в ряд с другими, дать им обширный жизненный фон. Это-то куда труднее, чем изъясняться «живой речью» своих персонажей, в этакой «народной» манере.

Вы не хотите сказать, что же из этого всего получается

скажем, из этой ситуации), что привлечен Наскоков Широковым к ответу за пощечину, и оказывается весь «район» с рыльцем в пушку, всем эта история грозит неприятностями и неудобствами. А Вы просто говорите, вот, мол, как оно бывает у нас (и верно, что бывает!), а что к чему, я не знаю, не мое дело.

Фельетонист на Вашем месте, т. е. обратившись к подобной ситуации, знал бы, что сказать в конце, а Вы не знаете. И вот почему. Вы взяли факт в фельетонном наклонении, т. е. отключив его от всего остального, чем заняты герои еще, помимо этой истории, а в конце говорите, что история эта, хорошо окончившаяся. И трудно понять - шутите Вы или всерьез. Как будто бы и всерьез: секретарь райкома у Вас не просто решает не выносить сора из избы, а как бы мотивирует это тем, что Рыбец много честных людей припутал к своим махинациям - потому, мол, черт с тобой, убирайся вон без суда, исключения из партии и т. п. Тогда имейте мужество сказать, что он, секретарь райкома, тоже «в пушку», он - вершина этой районной круговой поруки антигосударственных деяний. Так бы и сказал, например, НариньяниНариньяни Семен Давыдович (1908-1974) - писатель-сатирик., что в деле запутаны и такие-то лица. Но Нариньяни легче: он излагает и оценивает отдельный, данный факт, - он, как говорится, не обобщает. А Вы сидите в данном случае между двумя стульями: я, мол не обобщаю, [...] но и не говорю, что вся эта история произошла в таком-то действительно районе с такими-то действительными лицами. А тут либо-либо. Вот как оборачивается безобидная и даже обычно хвалимая форма «живой речи», отсутствие авторского, отличимого от нее языка, языка и стиля его прямой, интеллигентной речи человека мыслящего и формулирующего свои мысли не на уровне своих героев, а на ином, высшем.

Я знаю, что Вы не хотите сказать: так все и обстоит «сверху донизу», хотя именно в этом обвинит Вас критика, если напечатать этот рассказ. Но Вы взяли эту свою ситуацию в полном отключении ото всего остального, что еще, кроме махинаций и рукомойства, делают эти люди, - она взята в фельетонном плане, но фельетон легко справляется с этим: «в то время, как вся наша страна...» и т. д., «есть еще отдельные...» и т. д. Смешение жанровых возможностей у Вас обернулось прямо-таки плачевно. Мне думается, что у Вас все это - издержки роста. Вы о многом хотите и можете рассказать, но рассказывать не умеете еще в полную силу. Ваше сегодняшнее стилевое состояние, если так можно выразиться, сродни тому, что характеризует революционно-демократическую, обличительную прозу Н. Успенского, Эртеля и др. Они много знали, видели, но рассказывали об этом по преимуществу языком своих персонажей, на уровне их мышления. А, скажем, Гл. Успенский имел еще, кроме языка своих героев, очень говорливых, еще и свой собственный, обобщающий, поднимающийся над...

Пишу это письмо на случай, что при нынешней моей занятости всяческой хлопотней, мне не тотчас удалось бы поговорить с Вами, да и для себя было важно изложить эти соображения на бумаге. Но и на словах мы непременно, если зайдете, так и сегодня поговорим. Мне очень хочется, чтобы Вы меня поняли правильно, что над рассказом нужно еще поработать не в плане «приглашения опасных моментов», а в плане оснащения всего этого материала на самой высшей основе.

Ваш А. Твардовский

Печатается по изданию: А.Т. Твардовский. - Т. 6. - С. 76-78.

Москва, 21 ноября 1958 г.

Уважаемая Лариса Никифоровна!

Вы пишете, что несколько лет назад уже получали от меня отзыв на свои стихи, и отзыв хоть и неблагоприятный, но прямой, не уклончивый и, так или иначе, внушавший Вам доверие. В расчете на такое доверие я отвечаю и на этот раз на Ваше глубоко искреннее письмо, сопровождающее чуть ли не целую книжку стихов.

С горечью вполне понятной Вы говорите о том, что, мол, годы идут, что Вы уже не так молоды, а все еще числитесь в «молодых», и, хуже того, Вас уже как бы лишают своего внимания и заботы те литературные «инстанции», которым надлежит заниматься собственно молодыми, молодыми по возрасту. И Вы уже говорите не только от себя лично, а и от имени, так сказать, своих сверстников, людей одинаковой литературной судьбы. Вы говорите о том, что консультанты и рецензенты разноречивы и полны профессиональной черствости, что трудно пробиться в большую печать, а между тем печатаются стихи нисколько не лучше Ваших, порой, может быть, даже хуже и т. д.

Все это так, если относить все за счет причин, лежащих вовне, но, может быть, стоит взглянуть на это дело и с другой стороны.

Я просмотрел присланные Вами стихи, - пусть Вас не смущает это слово «просмотрел», которое как бы свидетельствует о небрежном ознакомлении, - многолетний опыт «просматривания» дает мне некоторое право утверждать, что я умею это делать и большой ошибки не совершу, не «просмотрю» в том смысле, что не увижу.

Стихи хорошие, вполне искренние и достаточно умелые, не из тех, когда нужно говорить о неумении, о режущих слух словесных неловкостях. Все так. И тематически все, что вполне законно: преобладание «чисто женской» темы - темы любви, память несвершившегося счастья, горечь утраты и стремление обрести «мир души» в усвоении каких-то иных, кроме минувшего чувства, привязанностей, радости и удовлетворения (в работе, в общении с людьми, которым Вы нужны и которые Вам необходимы), и отголоски душевной боли, и естественное желание и ожидание еще возможного счастья самой любви («Как помню я твою заботу» и др.). Касаются стихи и других, более «объективных» тем, подсказываемых действительностью наших дней (лучше «Канун 1959 г.»).

И все это, повторяю, на уровне стихов, которые можно и напечатать.

Но скажу прямо, можно и не напечатать, и беды не будет. Так только и нужно смотреть на это: будет ли беда, большая ли потеря, если не напечатать, - и если нет беды, то и можно с легким сердцем не печатать. И не нужно ссылаться на то, что печатаются порой и худшие стихи, - все бывает, но велика ли честь оказаться не хуже посредственности.

Все это я говорю в объяснение того, что не смог сейчас отобрать для «Нового мира» ни одного из Ваших стихотворений. Вы вправе посетовать и на мою «черствость», но это уж такая наша редакторская доля. Однако Вы можете, по крайней мере, верить мне, когда я скажу, что, по-моему, Вы вот-вот напишете что-нибудь такое, что выйдет из Вашего ряда, явится «новым качеством», и тогда я буду рад напечатать Ваши стихи.

Рукопись возвращаю с некоторыми моими пометками при чтении.

Попробуйте прислать что-нибудь и из Вашей прозы, а новые стихи - само собой.

Желаю успеха.

А. Твардовский

Печатается по изданию: А.Т. Твардовский. - Т. 6. - С. 86-87.

12 августа 1959 г.

Уважаемая Надежда Васильевна!

Роман Ваш я прочел от начала до конца, хотя уже с первой примерно трети прочитанного мне было ясно, что для «Нового мира» он не подходит. В чем дело? В том, что практические вопросы колхозной жизни в канун сентябрьского Пленума ЦК - не материал романа, а его содержание. Я отнюдь не против и таких произведений литературы, которые заняты практическими вопросами жизни, но при непременном условии их сегодняшней актуальности, полной, так сказать, синхронности с текущими событиями. Но освещать сегодня в таком плане события более чем пятилетней давности - это все равно, что опаздывать с выходом журнала на целые годы. Вещь Ваша публицистична, обращена к насущным проблемам сельского хозяйства в засушливом Заволжье, к вопросам специфическим для этих краев (лесонасаждения, снегозадержания, строительства водоемов и т. п.) и общим для всей страны (несовершенства обслуживания колхозов МТС-ами, расстройство и запущенность колхозного хозяйства, инертность изживших себя организационных форм руководства колхозами, гнетущая практика заготовок, закупок и т. п.). Но все это вчерашний день колхозного развития, не потому вчерашний, что теперь всюду было бы полное благополучие, а потому, что и неблагополучие сегодня иное, иные противоречия, присущие новому этапу колхозного хозяйствования. Таким образом, публицистичность вещи утрачивает остроту и целенаправленность. В самом деле, стоит ли сейчас распространяться о крайней невыгодности для колхозов МТС-овской помощи, когда МТС реорганизованы и колхозы становятся владельцами тракторов и другой сельскохозяйственной техники. Или взять практику заготовок и госзакупок до известных решений по смехотворно заниженным ценам. Это же вчерашний день. Или практика «Раскладки» плана заготовок на лучшие колхозы, практика гибельная для инициативы и трудовой активности колхозников. Опять - вчерашний день.

Иное дело, если бы собственные художественные данные вещи имели бы самостоятельное значение, опирались бы на все эти «вопросы» лишь как на материал, а содержанием имели бы нечто менее преходящее, более историческое в смысле постановки и решения более общих вопросов в жизни социалистического общества и человека. Но этого, к сожалению, не случилось. Роман, к сожалению, исключительно иллюстративен, привязан всеми своими образами к «вопросам», для разрешения которых порой достаточно одного разумного постановления директивных инстанций. Инертность и косность изживших себя методов руководства - Гущин (с перспективой перелома, выправления), Терской, Поветьев. Новые кадры, их неопытность, но хорошая горячность в деле - Крылов, Ганя и др. Все так расставлено, что с первых страниц все наперед известно и, простите меня, скучно до крайности. Я прямо Вам скажу, что как читатель я не прочел бы более двух-трех глав романа, несмотря на мой большой интерес к материалу, к этому участку действительности. Естественно, что я не могу рекомендовать читателю то, что сам читал до конца уже в силу иных, чем простой интерес, обязательств.

Вещь повторяет и концентрирует в себе все характернейшие недостатки так называемой колхозной прозы. Особенно это видно на «распределении» персонажей по признакам их «положительности» и «отрицательности», а также на уныло-хроникальной композиции (день за днем, месяц за месяцем). Так, например, в одной главе герой седлает лошадь, в другой расседлывает, потом снова седлает и снова расседлывает; одна глава начинается словами: стоял июнь, а дождя все не было; другая: стоял июль, а дождя не было и т. д. и т. п.

Стремление написать правильный, идейно выдержанный роман приводит порой к невыносимой фальши и всяческим натяжениям. Глава, описывающая собрание, где снимают с должности предколхоза Бахарева, заканчивается глубокомысленной фразой: «Бахарев сначала сам прошел мимо народа, а теперь народ прошел мимо него». Вы и не заметили, что эта фраза более всего была бы уместна в устах Вашего Поветьева, мелкого чинуши и ханжи. Бахарев как раз и пострадал-то из-за «народа», «своего», колхозного люда, односельчан, ради которых он впутался в противозаконную сделку (приобретение леса «левым» путем), которая явилась единственной, в сущности, причиной его снятия с должности.

Не имею возможности входить в подробный анализ рукописи - главное я сказал, имея в виду автора не «начинающего», а опытного, вполне квалифицированного. Эта опытность и квалифицированность определили литературную, стилистическую опрятность, построчно править, можно сказать, нечего, рукопись, как мы говорим, вполне «наборная». Больше того, отдельные страницы, характеристики, портреты (Ганя, тетя Оля, Надежда, Гущин и др.) написаны хорошо. Но безотносительно к основному греху романа - иллюстративности - всего этого мало для романа. Да романа, собственно говоря, и нет. Нет даже сколько-нибудь развернутой истории любви (нельзя же считать за такую историю разрыва Крылова с неизвестной нам и потому неинтересной Ириной или «наклевывающуюся» симпатию Гани к Крылову).

Но непростительными для опытного литератора являются такие «нарушения» законов художественного повествования, как подача изнутри мыслей и чувствований персонажей, коих мы видим лишь глазами главного в данном случае персонажа.

«А новичок не так уж прост, - подумал Гущин» (это в первой главе, где Гущина, и его кабинет, и дом РК, и весь город Чаплино мы видим лишь глазами нового здесь человека - Крылова). Вы не имеете права говорить о том, что Гущин «подумал», потому что это все равно, что Крылов бы знал, что именно подумал Гущин в данную минуту. Почему это «закон», почему его нельзя нарушить? Потому что тогда утрачивается для читателя иллюзия жизненной достоверности происходящего: «Ах, так это все сочинение!» - вправе сказать читатель, и интерес его к чтению «сочиненного» остывает.

Мог бы я и еще многое сказать Вам, но думаю, что нужды нет - Вы и так все поймете, если душа окажется открытой для того, что я уже сказал здесь. А нет - так добавлением деталей, примеров тут не поможешь.

Рукопись возвращаю. Не сердитесь, если можете. Желаю Вам всего доброго.

А. Твардовский

Печатается по изданию: А.Т. Твардовский. - Т. 6. - С. 122-124.

20 августа 1959 г.

Уважаемый Вадим Архипович!

Ваша готовность «с одинаковым удовольствием услышать и «да» и «нет» в отношении Ваших рассказов о Чехове сама по себе свидетельствует о невысокой самооценке написанного. Не имею оснований разубеждать Вас, хотя могу сказать, что рассказы написаны грамотно, стилистически опрятно, - их можно бы и напечатать и, наверное, их охотно напечатают в будущем году, по случаю столетия со дня рождения А.П. Чехова.

Но дело в том, что писать рассказы из жизни великих писателей (это я не первому Вам говорю и повторяю) - занятие безнадежно пустое, ненужное. Великие писатели, в их числе А.П. Чехов, описали себя, свою эпоху и свою среду с несравненно большим знанием предмета, чем кто бы то ни было другой после них, не говоря уже о таланте и преимуществах сказанного впервые перед сказанным вторично, повторением известного. По самому Чехову, документам и свидетельствам современников я, читатель, знаю гораздо больше того, что Вы мне сообщаете в своих рассказах о писателе. Они для меня лишь свидетельство о том, что Вы тоже читали Чехова, его письма и общественные высказывания о нем и что Вы хороший, интеллигентный читатель с развитым вкусом, чувством стиля, наконец любовью к Чехову. Но все это, простите меня, еще не делает читателя писателем. Литература не может происходить из самой же литературы. Хорош был бы Чехов, если бы он писал рассказы из жизни своих любимых писателей, стараясь воспроизвести их письмо, стиль и т. д. Я хочу сказать, что Чехова-то и не было бы. Вот все примерно, что могу сказать о Вашей рукописи. Я не к тому веду, чтобы Вы поняли все это, как мое «нет» в отношении Ваших литературных возможностей. Почему бы Вам не попробовать написать что-нибудь не из жизни знаменитого писателя, а просто из жизни, той, которая всего ближе и интереснее Вам?

Желаю всего доброго.

А. Твардовский

Дорогой Федор Александрович!

Пишу Вам под свежим впечатлением только что прочитанной Вашей рукописи. Всего, конечно, я не скажу в этом письме ни в смысле ее значительнейших достоинств, ни в смысле некоторых недостач и слабостей, но не могу просто пребывать в молчании впредь до встречи с Вами, которая, полагаю, должна состояться в ближайшее время.

Я давно не читал такой рукописи, чтобы человек несентиментальный мог над нею местами растрогаться до настоящих слез и неотрывно думать о ней при чтении и по прочтении.

Словом, Вы написали книгу, какой еще не было в нашей литературе, обращавшейся к материалу колхозной деревни военных и послевоенных лет. Впрочем, содержание ее шире этих рамок, - эти годы лишь обнажили и довели до крайности все те, скажем так, несовершенства колхозного хозяйствования, которые были в нем и до войны и по сей день не полностью изжиты.

Книга полна горчайшего недоумения, огненной боли за людей деревни и глубокой любви к ним, без которой, вообще говоря, незачем браться за перо. Конечно, много в тех нечеловеческих трудностях деревенского бытия, которых Вы касаетесь, можно отнести за счет местных, северных условий, но так же, как нельзя во всем винить одну войну и все ею объяснить, так и «местные условия» не покрывают всего.

Книга населена столькими прекрасными по живости и натуральности своей людьми, судьба которых не может не волновать читателя, - они, эти люди - и старики, и дети, и юноши, и женщины, и редкие мужчины среднего возраста невольно воспринимаются как его, читателя, деревенская родня, сверстники и друзья, оставшиеся там по многосложным обстоятельствам. Незабываемы картины первого возвращения кормильца Михаила с лесоповальных и лесосплавных работ с гостинцами и подарками оголодавшей и охолодавшей вдовьей семье. Здесь впервые обрисовывается с исключительной сердечностью и нежностью образ Лизы (как-то не хочется называть эту чудную девушку-девочку Лизкой), который еще развернется потом с необычайной, щемящей привлекательностью в картинах проводов ее Михаилом в лес, с обучением по дороге тяжелому, недевичьему искусству управляться с топором; в ее новогоднем посещении семьи, наконец, в отчаянном ее замужестве «из-за коровы».

Да и не одна Лиза, - я начал с нее, потому что она истинное открытие художника, и человеческое обаяние этого образа просто не с чем сравнить в нашей сегодняшней литературе. Но я не хочу сказать, что другие образы написаны слабее - «матерь» (лучше все-таки в именительном падеже - мать), ребята-близнецы, председательница Анфиса Петровна, «поп» Мошкин, жуликоватый и «прожиточный», но и симпатичный, вопреки, может быть, намерениям автора, Егорша, - не буду всех перечислять, - не статью пишу, - даже на редкость сильно показан первый секретарь райкома, на долю которого в литературе обычно выпадает роль «бога из машины». Замечательно, что этот фанатик «выполнения плана», страшный тем, что он не откуда-нибудь извне, а здешний, знающий труд земляков, «бессердечный бурмистр, окаменевший в инертных понятиях, всецело зависящий от указаний», при ближайшем рассмотрении тоже человек.

Словом, в книге есть то, что делает книгу явлением - образы людей, явившиеся в ней во плоти, которых не спутаешь с образами других книг.

Почему я не начал с Михаила? Потому что в нем, можно сказать, главном герое, мне чудится, при всем том, что и он живой и натуральный парень, - чудится некая неуловимая навеянность литературного порядка (Григорий Мелехов).

Но бог с ней, с навеянностью, существеннее другое. Михаил Ваш - авторская проекция «идеального героя», молодого человека, вопреки всему не теряющего привязанности к земле, к деревне, беззаветного труженика ее, вознаграждаемого одними бедами, лишениями, просто муками мученическими. Скажу так: такая проекция - невозбранное художеству дело, через нее, действительно, можно показать невозможность в реальности такого жизненного выбора. Но тогда герой должен быть куда более интеллектуален, идеен, а в этом смысле он у Вас беден до крайности. Люди его возраста, сужу по себе и своим сверстникам, жадно тянутся к книге, к учению, к познанию, к выработке некоего мировоззрения. И одной его замордованностью семейными и колхозными обязанностями нельзя объяснить полнейшее его безразличие ко всему, что за пределами малого житейского, «конского» его существования. Вы уж перехватываете через край, показав, что он даже имени Есенина не слыхал. Но если он живет расчетом, как не дать погибнуть семье, оставшейся на его попечении после гибели отца на фронте, то удерживающее его на земле колхозной чувство долга могло еще действовать во время самой войны, а уж после войны, простите меня, читатель не может поверить, что находятся еще дураки, убивающиеся за пустопорожний трудодень, имея возможность по самой крайности заработать хотя бы в леспромхозе 10 руб. в день, т. е. 10 килограммов хлеба, которых он и в месяц не зарабатывает в колхозе. Соображения о том, что, мол, кто же будет землю пахать, в таких случаях несостоятельны - речь идет о жизни его горячо любимых близких, да и о собственной молодости, которая тоже и есть хочет, и хочет приодеться, и т. д. Противопоставление ему веселого пройдохи Егорши, доведенное до разрыва дружбы, неправомерно: парень, как парень, - рыба ищет, где глубже... И когда ему противопоставлена некая «власть земли», тяготеющая над Михаилом, то - как хотите - здесь Вы, правдолюбец без кавычек, вступаете в фальшь, в неправдоподобие, короче говоря, здесь выход только в том, чтобы, показав всю неизмеримую степень терпения Михаила, привести и такого энтузиаста к необходимости обратиться к «верному куску хлеба», т.е. кинуться туда, куда кинулись до него многие и многие подлинные энтузиасты. Или же он должен увидеть другое небо после таких-то решений.

Это - что касается главной идейной пружины книги. Теперь два слова предварительных (об этом мы будем говорить подробно при встрече) о письме, о «компонентах» вещи.

Главная беда ее - главная ее недостача, не дающая ей встать во весь рост, так сказать, вполне выдающегося произведения - недостача автора в ней, попросту - авторской речи, его суждений, сопоставлений, его, авторского уровня мышления, наконец, его, авторского языка.

Нельзя быть на мыслительном уровне своих героев, знать не знающих ни о чем, что лежит за околицей их деревни, - Ваш герой, например, побывал в Архангельске, так и то это Вы провели, как говорится, «за сценой», не решившись показать ему город, иную, чем его собственная, жизнь, людей, отношения.

Нельзя все время обходиться без своих слов, излагать обстоятельства дела диалогами и монологами героев, а их психику показывать посредством так называемых внутренних монологов, приема общедоступного и дешевого.

Но чур! Не буду об этом в письме, мне жаль, что в этой части Вы еще в общей колее нашей литературы, посвященной народной жизни. Разве можно было, скажем, написать «Казаков» без Оленина, без его размышлений, без его «духовности» в сопоставлении с полнокровием и гармоничностью «простых людей»?

Я о языке сказал не для порядку. Вещь пестрит языковыми сорняками. Наименьшее зло - местные слова и речения, но и тут нужна мера: «задоски» - ладно, но «подпахивать» пол - невозможное дело. Но куда хуже со словечками и оборотами современного советского «сленга»: даже в косвенной, т. е. авторской речи, «вкалывать», «сачковать», «ишачить», «снимать стружку», «распекать» (существительное!), «строгач» и т.д., и т.п.

Ужасны эти южнорусские «сколько можно», «пацаны», «видик», «приветик»...

«Переживать» - без объекта переживания, т.е., например, можно сказать «тяжело переживал утрату», но нельзя просто так: «он в это время, сильно переживал». Или: «ее сняли с председателей» - пусть бы в прямой речи - репликах героев, но в авторской, простите меня, это недопустимо. «Боевитость», «треп» и т. п. Без нужды Вы в написании иных слов следуете и фонетическому принципу: «охвата», «прекрасно», «впротчем», «опеум» и т. п.

Имейте в виду, что я такой враг подобной языковой неразборчивости, что Вашей вещи нужно было иметь действительно замечательные достоинства, чтобы эти «речения» не отвратили меня от нее. Но и об этом - на словах надеюсь сказать подробнее и доказательнее.

А покамест - радуюсь за Вас и поздравляю «с полем» и уверен, что Вы еще во многом «доведете» вещь до большего совершенства, главным образом за счет сокращения «внутренних монологов» и служебных (для изложения) диалогов и монологов.

И еще скажу, мужайтесь - вещь не получит «зеленой улицы», впереди еще много будет всякого. А в общем Вы молодец.

Будьте здоровы.

Ваш А. Твардовский

Печатается по изданию: Л.Т. Твардовский. - Т. 6. - С. 257-260.

У меня сохранилась датированная июлем 1952 года стенограмма обсуждения второй части романаРечь идет о романе 'Товарищи по оружию', который был опубликован в 'Новом мире' в 1952 г. (№ 10, 11, 12)., в котором деятельное участие принимал Твардовский. Эта рабочая запись свидетельствует о характере редакторской работы, об искренности, прямоте и доброжелательной строгости Твардовского. И мне хочется привести здесь некоторые из его тогдашних высказываний.

«Скажу, что, как говорят в плохих прописях, - первая часть жизни всегда лучше второй части жизни, потому что первая всегда что-то обещает, - так первая часть произвела большее впечатление, чем вторая. Это я должен сказать с совершенной искренностью...

На всей второй части лежит отпечаток некоторой, я бы сказал, торопливости, то есть первая часть мне представляется как читателю, - а я не только редактор, но и читатель, более отточенной в смысле языковом, в смысле фразеологическом, в смысле писательского мастерства. Вторая часть в этом смысле меня во многом огорчила.

Если мы начнем печатать первую часть, по которой есть наши замечания и которая гораздо чище, то вторая часть требует доработки, с перышком надо пройтись, фразу за фразой...

К этому и сводится мое предложение, - насчет отшлифовки, очистки от всякой словесной перхоти, причем иногда и фразеологической, то есть нужно целые фразы иногда вычеркивать.

Общий тон хороший, главы есть замечательные, например, главы с поимкой японских шпионов, вообще вся эта степь - это чудесно, но немножко отчетливей нужно сказать, что же они делали там?

...Ты живешь в романе в 1939 году, и ты этого должен держаться. У тебя слишком умны иногда люди. Синцова мобилизовали в сентябре, и он уже все понимает! Даже Маша строит жизнь в соответствии с большой войной. А каким было бы прекрасным решение, чтобы она задумала посадить что-нибудь в саду к приезду Синцова. То есть - все наоборот! Никто же ничего не знал тогда!..

Я был человеком, кончившим высшее учебное заведение и мобилизованным 15 сентября, и я понять ничего не мог...

У тебя хорошо, когда люди из боя, из монгольской степи говорят, что заключен договор.

Ты должен их устами показать, что они понимают мудрость советской политики. Значит, нападения не будет? Так? Но ты наделяешь людей слишком большой прозорливостью, которая не свойственна им...

Речь идет о том, что мы не знали тогда многого такого, что знают твои герои. Они знают слишком много.

Я считаю, что вещь удалась... Этот роман - обещание. Ты начал очень спокойно и уверенно, как будто говоришь читателям:

- Я вам расскажу историю некоторых моих друзей. Я вам расскажу, как некоторые люди учились, жили, были военными, приехали на границу, и когда на границе был конфликт, вот что там произошло. Но я вам это рассказал накануне каких-то больших событий. А после этого начнется что-то очень большое...

Художника надо все время держать в мобильном состоянии. Он не должен быть один с самим собой. Говорите ему самое резкое, что только можете, и от этого ему будет только польза. Сейчас художник нуждается в том, чтобы ему говорили все абсолютно. У него идет изумительный процесс. Он еще не простился с этой вещью. Когда она будет напечатана и выйдет отдельной книгой, он займется работой над следующей частью, и тогда он может сказать, что вообще эта книга у меня слабая...»

Так говорил Твардовский в 1952 году, в общем положительно относясь тогда к моему роману и в то же время словно предугадывая мое собственное будущее недовольство сделанным, заставившее меня вновь и вновь возвращаться к работе над «Товарищами по оружию», уже через много лет после их публикации в «Новом мире».

Вслед за романом я переписал наново свою довоенную пьесу «История одной любви», о которой вспоминаю сейчас только потому, что это дает мне возможность привести здесь очень поучительное, характерное для Твардовского письмо с отказом напечатать эту пьесу в «Новом мире» и с объяснением причин такого решения.

«Внуково, 15.VII.53.

Дорогой Костя! Я, м.б., не дозвонюсь до тебя в предотьездный день, поэтому вкратце излагаю свое впечатление от пьесы, прочитанной мною одним махом. Она, действительно, «легко читается и даже легко писалась» - это можно о ней сказать с несравненно большей справедливостью, чем было сказано о твоем лучшем большом и серьезном труде. Но и здесь, говоря «легко читается», я не хочу сказать это в дурном смысле. Это достоинство, и достоинство не так часто встречающееся у нас. В ее незамысловатой, отчасти наивной (это ведь дань молодости, но пьеса-то все же та, которая была написана 12-14 лет назад) конструкции, немногочисленности действ. лиц, отчетливости положений, незагроможденности побочными мотивами и т.п. - ее очевидные преимущества перед многими современными драматургическими построениями. Это все так. И ничего дурного нет в том, что ты возвратился к ней, переписал ее набело (я говорю «ничего дурного», потому что резко отрицательно отношусь к той распространившейся моде переделок и перелицовок вещей четвертьвековой давности до 25% нового текста - об этом мы в Н.М. будем однажды писать на одном из избранных примеров), решил дать ее вновь на сцену, включить в собрание сочинений и т. п. Но боже тебя упаси публиковать ее в журнале, не только в Н.М., где она просто не пойдет, но и в каком-либо ином месте. Это будет не солидно, в духе поветрия, которое в этом смысле уже принесло десятки подобных случаев на базе неписания нового - желания хоть как-нибудь напомнить о себе, получить гонорар - вплоть до примера А... ой - помнишь?

После «Товарищей по оружию», вещи, перенесшей тебя в иной горизонт, горизонт более глубокого залегания, чем все твое прежнее (кроме, м. б., рассказов и отдельных очерков), нельзя тебе появляться в этом перелицованном костюмчике, где при всей его отглаженности боковой кармашек все же перешел на правую сторону, - нельзя, не советую.

О многом еще я могу сказать при встрече, при беседе, но писать много мне некогда сейчас. Одно скажу, не вижу я истинно творческой необходимости этой переделки. Как это можно вдруг обратить внимание людей - читателей, зрителей - к этой «проблеме» минуя годы и потрясения, занимающие их (людей) души вчера и сегодня? Это - «профессиональное». Это вроде как бы «отдохнуть» от сложности и пр. Но в творчестве отдыха нет даже там, где создаются вещи для отдыха, для легкого потребления. Вот что, примерно, обязывает меня сказать тебе моя уверенность в тебе - писателе, обязанном к свершениям уже не ниже «Товарищей», не то что не ниже или не выше, а вернее не жиже.

Твой А. Твардовский».

Истинно товарищеская строгость этого письма Твардовского, его настойчивое и терпеливое желание объяснить мне, почему он не только не может напечатать мою пьесу, но и почему я не должен стремиться к ее публикации в журнале, произвели на меня большое впечатление. Я еще не остыл от пьесы, перечитывая письмо Твардовского, вновь и вновь принимался мысленно спорить с ним то по одному, то по другому поводу, но конечная правота его выводов все-таки переубедила меня.

К следующему, 1954 году относится встреча с Твардовским, когда, по-моему, я в первый и последний раз вслух читал ему свои стихи. Я уже пять или шесть лет почти не писал их и вдруг за два или три месяца, почти не отрываясь, можно сказать за один присест, написал книгу стихов, потом названную мною «Стихи 1954 года»См.: К. Симонов. Стихи 1954 года. М., 1954..

Я был увлечен этой книгой, и сам оценивал ее куда выше, чем она того заслуживала. Сказался многолетний перерыв в писании стихов; после такого перерыва особенно хотелось поверить в свою удачу. И я решился на то, чего, наверное, не сделал бы в другом случае. Решился прочесть всю книгу стихов вслух Твардовскому, которого заведомо считал не только строгим, но и далеко не всегда праведным судьей чужой поэзии.

В те годы я жил совсем рядом, через улицу от «Нового мира», и, зайдя туда перед концом рабочего дня, затащил Твардовского к себе - слушать стихи.

Он сел напротив меня за стол и, тяжело положив на него руки, немного нагнувшись вперед, стал слушать - терпеливо и внимательно, всю книгу подряд, не перебивая и не давая мне останавливаться. Когда я делал паузу между стихами, то встречался со взглядом, в котором ничего нельзя было прочесть.

- Давай дальше, дальше... Так я прочел всю книгу.

Твардовский довольно долго молчал. Потом сказал: - Конечно, если ты перед кем-то поставишь вопрос так: или все, или ничего, поежатся, но в конец концов, на твою беду, напечатают все. Но, позволь нам взять в наш портфель только то, что или хорошо, или почти хорошо. А все остальное - твоя воля, где и как печатать!

Он поговорил несколько минут об одном особенно понравившемся ему стихотворении, потом, припоминая или по названиям, или по смыслу и загибая неторопливо пальцы, назвал и другие стихи, которые бы он взял. В рукописи книжки было тогда стихотворений двадцать пять - тридцать, но для тех, что он выбрал, хватило пальцев на двух руках, еще остались и незагнутые.

- Ничего из других стихов не хочешь брать? - спросил я.

- Из других ничего не хочу, - сказал он, поднял голову и посмотрел на меня прямо и очень внимательно. - Знаю, можешь сказать мне в ответ, что я у себя в «Новом мире», бывало, и похуже того, от чего сейчас отказываюсь, печатал, и будешь прав. Но ведь ты сам редактор, сам знаешь, что, когда номер пора в типографию, а выбрать не из чего - бывает, и дерьмо ешь, а говоришь вкусно. Тут другой случай - есть что и из чего выбирать. Я и выбрал. А ты уж сам решай - обижаться тебе или не обижаться, соглашаться печатать у нас только это, а все остальное - где хочешь! - или не соглашаться.

Я не обиделся и согласился, с той поправкой, что, поспорив немного, добавили к выбранным Твардовским еще одно или два стихотворения, которые я считал в числе лучшихПод общим заголовком 'Из новой книги стихов' в 'Новом мире' (1954, № 5) были напечатаны следующие стихотворения: '1 октября 1949 года (Памяти погибших друзей)', 'Переправа через Янцзы', 'В гостях у Шоу', 'Письмо из Аргентины'.. Добавили, впрочем, только после того, как я прочел их еще по одному разу.

Твардовский сидел и слушал так же неторопливо и внимательно, еще по разу примеряясь к уже слышанным стихам.

За всем, что он говорил в тот вечер, стоял не высказанный на словах, но достаточно ясно услышанный мною призыв: не пользуйся ты, пожалуйста, сейчас тем, что ты на коне и что найдутся охотники пойти тебе навстречу, коли принесешь даже неважные стихи; пойми, что это не благо! А благо для писателя как раз наоборот: то нормальное положение, когда одно, что получше, у тебя возьмут, а другое, что похуже, не побоятся - вернут. Вот именно так, как я предлагаю тебе сейчас - одно взять, а другое вернуть.

Я не повел себя так, чтобы Твардовскому пришлось вслух высказывать мысли, которые я прочел за его словами.

Обижать меня он явно не хотел, тем более что некоторые стихи ему понравились. Но если бы я поступил по-другому, то и он бы, не сомневаюсь, в свою очередь, поступил по-другому, сказал бы вслух то, о чем подумал, обидеть бы не побоялся.

Печатается по изданию: К. Симонов. Собр. соч. В 10 т. - Т. 10. - М., 1985. - С. 445-448.

Многоуважаемый Георгий Федорович!

В связи с разговорами, которые у нас с Вами были, относительно моей возможной работы в качестве редактора журнала «Новый мир», я бы хотел высказать здесь несколько соображений о работе журнала вообще и о том, как бы я думал в случае своего назначения эту работу перестроить.

Я исхожу прежде всего из того, что должен представлять собой номер толстого ежемесячного журнала, полученный средним советским интеллигентом-подписчиком в каком-нибудь городе на периферии.

Такой подписчик, естественно, обычно не может выписывать несколько журналов, и вот мне думается, что единственный получаемый им журнал должен ответить на значительно более широкий круг его культурных запросов, чем это имеет место с любым из наших журналов сейчас.

Прежде всего подзаголовок «литературно-художественный и общественно-политический журнал» должен найти отражение в содержании журнала, и обе эти составные части должны находиться в примерном равновесии.

Когда впервые со мной говорили о журнале, я специально на выбор прочел несколько номеров «Современника» и «Отечественных записок> их лучшего периода, и нужно сказать, что в этих журналах даже очень соблюдалось это равновесие, утерянное многими нашими журналами сейчас.

Нет смысла, чтобы журнал был по существу альманахом прозы и стихов с некоторой процентной нормой критических статей. Журнал должен быть отражением культурной жизни страны и должен давать представление о ней в целом. Поэтому я бы считал, что журнал должен состоять из следующих отделов: 1. Проза; 2. Поэзия; 3. Критика; 4. Публицистика; 5. Наука; 6. Искусство; 7. Иностранный отдел.

Некоторые пояснения относительно того, как я себе представляю работу последних четырех отделов.

Отдел публицистики, конечно, не только отдел чисто литературной публицистики, иначе его не было бы смысла отделять от критического отдела. В этом отделе должны печататься публицистические статьи и литературного характера и философского, и статьи по вопросам морали, быта, и статьи по ряду других, обычно не затрагиваемых в наших толстых журналах вопросов. Как пример приведу хотя бы такую пришедшую мне в голову тему: статья-очерк о культурной жизни нашего среднего провинциального города, о всем круге его культурных интересов, включая сюда театр, кино, самодеятельность, работу местных литераторов, вопрос постановки высшего образования и т. д. Это, конечно, только пример; тем такого типа очень много.

Отдел науки, который, конечно, не может занимать в журнале уж слишком большого места, все-таки должен сыграть роль затравки и посодействовать расширению такого явления, как работы крупных ученых над популярными статьями об интересных и животрепещущих вопросах науки, прежде всего, конечно, советской науки. Этим у нас занимаются от времени до времени в журналах, но систематически очень мало.

Отдел искусства должен более или менее систематически давать статьи по вопросам театра, кино, изобразительных искусств. На это может быть возражение, есть ли смысл дублировать соответствующие специальные журналы, но, во-первых, эти специальные журналы обычно не доходят до среднего читателя, во-вторых, со многим из того, что там печатается, бывает интересно и необходимо полемизировать, и, в-третьих, мне думается, будет очень хорошо от времени до времени рассказывать советскому читателю-интеллигенту на периферии (особенно на периферии) о важнейших достижениях во всех отраслях советского искусства.

И наконец иностранный отдел. Иностранные отделы формально существуют в наших журналах, но по существу они зачастую были просто переводческими конторами, где искали, что бы можно перевести на русский язык, и вдобавок слишком часто переводили без достаточного разбора. Я же думаю, что этот иностранный отдел должен по своей работе, в сущности, смыкаться с отделом публицистики. Основное место в нем должны занимать статьи, в которых бы мы вели активную наступательную полемику против буржуазных влияний и теорий в искусстве, где мы могли бы в тех случаях, когда это нужно, отвечать на враждебные нам статьи в иностранной литературе и журнальной прессе. В этом отделе, конечно, не будет надобности дублировать газетные международные обзоры, но в нем мы должны будем враждебной нам буржуазной политике, облеченной в литературную форму, противопоставить свою наступательную политику, тоже облеченную в литературную форму.

Теперь несколько соображений о редколлегии. Редколлегия должна быть работающей, иначе ее лучше вовсе не надо. Каждый член редколлегии должен руководить одним или двумя отделами журнала, и это должно быть предварительным условием при переговорах о включении его в редколлегию. Только в этом случае, при совмещении этих двух обязанностей, члена редколлегии и заведующего отделом, не произойдет той истории, которая постепенно и неотвратимо обычно происходит с журналами: на обложке одни начальники, а в редакции - другие.

Если перейти конкретно к составу редколлегии, как бы я ее очень предварительно и очень условно сейчас наметил, то я бы предложил такой составНовая редколлегия журнала была сформирована в таком составе: Б. Агапов, А. Борщаговский, В. Катаев, А. Кривицкий, К. Симонов (главный редактор), К. Федин, М. Шолохов.: из старой редколлегииВ эту редколлегию входили М. Розенталь, А. Сурков, К. Федин, M. Шолохов, В. Щербина (ответственный секретарь)., во-первых, должен бы остаться Шолохов. Сознаю, что это будет в смысле работы исключением из правил, но имя Шолохова и двадцатилетняя традиция печатания его произведений именно в этом журналеВ 'Новом мире' М. Шолохов напечатал первую книгу 'Поднятой целины' (1932, № 1-9) и четвертую книгу 'Тихого Дона' (1937, № 11-12; 1938, № 1-3; 1940, № 2-3). делают необходимым это исключение. Впрочем, может быть, удастся найти какие-то формы, в которых Шолохов все-таки и сможет принимать некоторое участие в работе (например, посылка ему на отзыв основных больших прозаических произведений, печатающихся в ряде номеров журнала).

Из числа старых членов редколлегии мог бы остаться и Федин, при том условии, что он взял бы на себя руководство отделом прозы. В том же случае, если он не возьмет на себя отдел прозы, а захочет остаться членом редколлегии вообще, мне думается, от этого придется отказаться и вести тогда разговор с Василием Гроссманом, который, как мне кажется, тоже мог бы хорошо вести отдел прозы.

Отдел публицистики, по-моему, мог бы хорошо вести Александр Кривицкий, который одновременно был бы заместителем директора или ответственным секретарем, в зависимости от того, как это будет называться. Так как это человек, с которым мне придется работать больше всего, - несколько слов о нем. В течение всей войны он руководил литературным отделом газеты «Красная звезда», в его руках была там организация всего литературного материала, который, особенно в первые годы войны, был там, на мой взгляд, на большой высоте. Кривицкий хорошо знает круг писателей, в качестве литературного редактора он ряд лет работал буквально с десятками писателей. Человек он весьма умный, историк по образованию, коммунист. Он много и хорошо работал как публицист и выпустил за войну несколько книжек, таких, как «Традиции русского офицерства», «Брянский лес», «Гвардия», «Двадцать восемь». Он - член Союза писателей.

Что до меня, то я много лет работаю вместе с ним и просто не вижу для себя лучшего заместителя редактора или ответственного секретаря.

В качестве заведующего отделом науки я бы рекомендовал Бориса Агапова. Сначала я думал о том, что эту работу должен вести кто-нибудь из молодых ученых, но тогда она может стать однобокой, а Агапова я могу с чистым сердцем рекомендовать как человека, среди литераторов более всего интересующегося наукой и техникой, проведшего все пятилетки на новостройках и знающего чуть ли не каждую из них; он имеет огромный запас сведений и буквально неисчерпаемый круг знакомств в научном и техническом мире. Кроме того, он сам по себе давний и упорный энтузиаст популяризации науки. Мне кажется, это было бы очень подходящей кандидатурой.

Наконец, если это окажется для него возможным в смысле совмещения, я бы предложил в качестве заведующего иностранным отделом члена-корреспондента Академии наук Жукова, того, что сейчас возвращается из Японии. Он был бы бесконечно полезен и в иностранном отделе и в публицистическом отделе, и я очень хотел бы включения его в редколлегию.

В смысле соотношения работы отделов и принципа составления каждого номера журнала я был бы убежденным, врагом установившихся в наших журналах традиционных процентных норм - в каждом номере обязательно кусок романа, столько-то стихотворений, столько-то критических статей, столько-то рецензий и т. д. Это ведет к тому, что зачастую недоброкачественный материал помещается исходя из этой процентной нормы: нет к номеру хороших стихов, но стихи непременно должны быть в журнале - и вот печатаются плохие.

Конечно, в общем, журнал в течение года, скажем, должен соблюдать равновесие между отделами, но в каждом конкретном номере наибольшее место отводится просто наиболее интересному из имеющегося, без всяких дополнительных соображений.

Наконец последний вопрос - вопрос материальной базы журнала. У меня есть несколько пожеланий.

Первое. Часть тиража журнала, пусть не особенно большую, выпускать на отличной бумаге и в отличной обложке.

Второе. Иметь при начале работы средства на то, чтобы как следует отремонтировать помещение редакции и соответствующе обставить его, так, чтобы, во-первых, не стыдно было пригласить в редакцию кого бы то ни было, а во-вторых, для того, чтобы вообще писатели, собирающиеся в журнале, могли бы посидеть, поговорить в хорошей, удобной обстановке; в тех же сараях, обставленных несколькими канцелярскими столами и колченогими стульями, какие представляют из себя сейчас редакции наших толстых журналов, в них люди стараются не засиживаться, а, наоборот, поскорее сделать свое дело и выскочить на воздух. Между тем, в конце концов, у нас на всю страну четыре редакционных помещения толстых журналов, через которые, в общем, проходит литература. Это не так много. Это может быть и должно быть хорошо устроено.

Третье. Для редакции было бы очень важно иметь на всю редакцию хотя бы одну легковую машину.

Для ведения иностранного отдела, да и других отделов, важно иметь какой-то небольшой лимит на выписку крупных периодических зарубежных изданий журнального типа.

Для того, чтобы в редакции была атмосфера хотя бы некоторого гостеприимства и уюта, у редактора должен быть ежемесячный небольшой подотчет в таких размерах, чтобы он мог предложить собравшимся по тому или другому поводу писателям просто-напросто чай и печенье; конечно, это не проблема и редактор и члены редколлегии могут это сделать и за свой счет, но вряд ли это будет удобно.

Последнее. Члены редколлегии должны непременно получать жалованье, для того чтобы это было не только общественной работой, но и работой государственной, а следовательно, и работой с государственной ответственностью в данном случае важен не размер жалованья, а принцип. Сейчас мне в точности не известны ни официальные штаты журнала, ни реальные штаты. Я попрошу разрешения, если возникнет необходимость, и по этому вопросу представить свои соображения и просьбы,

Вот примерно какие практические мысли пока возникли у меня в связи с нашим с Вами разговором.

Уважающий Вас Константин Симонов.

1 сентября 1946 г.

Печатается по изданию: Новый мир. 1985. № 11. С. 138-141.

Дорогой Илья Григорьевич!

Я звонил Вам сегодня, не застал Вас, сейчас уезжаю на два дня на дачу и боюсь, что Вы примете решение, не выслушав моего мнения, поэтому рискую изложить его в письменной форме.

Я два раза подряд прочел Вашу пьесуРечь идет о комедии И. Эренбурга 'Лев на площади'.. Хотя я как редактор нахожусь в невыгодном положении человека, у которого есть конкуренты, но как Ваш друг, которым Вы позволили мне себя считать, я, может быть, даже вопреки своим редакторским интересам хочу высказать с полной прямотой некоторые свои соображения о Вашей пьесе.

Мне нравится пьеса, и в первых своих четырех актах она вызывает у меня только несколько частных возражений. Сначала о них.

Во-первых, мне кажется, термин «декаденты», с которым Лоу обрушивается на французов, может у нас звучать двусмысленно, и поэтому это мне кажется неприемлемым.

Во-вторых, мне думается, что Лоу у Вас охарактеризован как представитель вообще Америки. Между тем как по своему существу и по своим качествам он является только зеркалом реакционной, тупой Америки. Мне кажется, было бы неверным переносить его свойства на всех американцев, а именно так могут это воспринять читатели и зрители, если в пьесе не будет на этот счет никаких оговорок.

Это две мои претензии к первым четырем актам. При редактуре могут, разумеется, появиться и другие мелкие претензии, но они не будут иметь, как мне кажется, принципиального значения.

Перехожу к пятому акту. Я не могу еще высказать каких-то своих конструктивных соображений, но негативно мне кажется, что пятый акт не получился. Не получился он по нескольким причинам. Мне не нравится в нем, во-первых, то, что обличительницей американца является проститутка Бубуль. Если уж необходимо его обличать до конца, то, пожалуй, лучше было передать эту функцию кому-то другому. Дальше, мне не нравится то, как Лоу раскрывает самого себя, будучи изобличенным. Это и в смысле драматургическом ниже всей пьесы, и вообще звучит примитивно, плакатно. «Я американский жулик», например. Это делает из него действительно из ряда вон выходящего жулика, а не типичного представителя низшего разряда реакционной Америки.

Мне не нравится и сама концовка акта, заявление рабочих, патетика, разговор о Мари-Лу. Мне кажется, что это не может сосуществовать с тем фарсом, который развернут в первых четырех и в начале пятого акта, это не сочетается. Настоящая жизнь должна быть за сценой, за пределами сцены, ее должны бояться негодяи, действующие на сцене. Они вынуждены с ней считаться, она вмешивается в их расчеты и планы, но рядом с ними она не может появляться на сцене.

В связи со всем этим мне хочется сказать вот что: вторая, настоящая Франция, как мне думается, должна быть все время за спиной, но не появляться никогда на сцене. При этих условиях, может быть, каменный лев и не должен быть отдан: но не в результате появления Бубуль, а в результате того, что в городе происходят за сценой настоящие события, вмешивающиеся в действия «отцов города».

Вот те мои соображения, которые явились после того, как я два раза прочитал пьесу. В данном случае я рассуждаю меньше всего как редактор. Мне просто кажется, что при всех обстоятельствах Вам стоит подумать над этими моими соображениями.

Еще раз прошу извинения за то, что излагаю все это письменно, но через полчаса уезжаю и буду в Москве только в пятницу, поэтому приходится торопиться. Давайте созвонимся в пятницу. Мне бы очень хотелось видеть Вашу вещь, напечатанную в «Новом мире».

Крепко жму Вашу руку.

Константин Симонов.

9 декабря 1947 г.

Печатается по изданию: Новый мир. 1985. № 11. С. 147-148.

© Центр дистанционного образования МГУП