Московский государственный университет печати

Кулешов В.И.


         

История русской литературы XIX века

Учебное пособие


Кулешов В.И.
История русской литературы XIX века
Начало
Печатный оригинал
Об электронном издании
Оглавление
•  

Введение

•  

Глава 1.
Трансформация переходных явлений на рубеже XVIII-XIX веков

•  

Гаврила Романович Державин (1743-1816)

•  

Николай Михайлович Карамзин (1766-1826)

•  

Иван Иванович Дмитриев (1760-1837)

•  

Споры о языке между «Арзамасом» и «Беседой...» в начале XIX века

•  

Иван Андреевич Крылов (1769-1844)

•  

Глава 2.
Разновидности русского романтизма

•  

Субъективно-лирический романтизм

•  

Гражданский романтизм

•  

«Байронический» романтизм

•  

Философский романтизм

•  

Народно-исторический романтизм

•  

Славянофильский романтизм

•  

Глава 3.
От романтизма к реализму. реализм как художественный метод. Реализм как направление

•  

К вопросу о «пушкинской плеяде» поэтов

•  

«Натуральная школа»

•  

Глава 4.
Разновидности критического реализма

•  

Реализм в «формах жизни»

•  

Реализм в форме «осердеченной гуманистической мысли»

•  

Реализм в сатирико-гротесковой и публицистической формах

•  

Философско-религиозный, психологический реализм

•  

Реализм социально-утопического романа

•  

К вопросу о «некрасовской школе поэтов»

•  

К вопросу о реалистической «школе беллетристов», учеников Н.Г. Чернышевского

•  

Литературное народничество. Реализм и утопическая романтика

•  

Глава 5.
Поэзия «чистого искусства»

•  

Глава 6.
Реализм, натурализм, неоромантизм, предсимволизм

•  

Глава 7.
Универсальный, синкретический реализм

•  

Заключение

•  

Рекомендуемая литература

Указатели
1652   именной указатель

Николай Алексеевич Некрасов

(1821-1878)

По своему организаторскому и творческому вкладу Некрасов Н.А.Некрасов в истории «натуральной школы» должен быть поставлен сразу же после Гоголя и Белинского, впереди многих своих молодых современников. Уж он-то поистине творил в «формах жизни» и знал жизнь.

Особенно важное значение имели издательская деятельность поэта - выпуск альманахов, сборников, главных журналов эпохи - «Современника» (с 1847 по 1866 год), а затем «Отечественных записок» (с 1868 по год смерти, 1878). Некрасов объединял вокруг своих изданий лучшие силы литературы.

В 40-е годы появились его новаторские стихотворения: «В дороге», «Тройка», «Огородник», «Когда из мрака заблужденья», «Псовая охота», «Современная ода», «Еду ли ночью по улице темной», сатирическая поэма «Чиновник». Над некоторыми из стихотворений, по свидетельству Панаев И.И.И.И. Панаева, Белинский «рыдал». Расшевелили эти некрасовские стихотворения и души читателей.

Начался сложный, противоречивый процесс общественного освоения Некрасова: критики дискутировали, «признавать» или «не признавать» его. Ожесточенная полемика в журналах растянулась на много десятилетий. Сбивали с толку самых больших доброжелателей Некрасова его предсмертные признания: «Мне борьба мешала быть поэтом, /Песни мне мешали быть бойцом».

Только в трудах Евгеньев-Максимов В.Е.В.Е. Евгеньева-Максимова, Чуковский К.И.К.И. Чуковского, а затем Гаркави А.М.А.М. Гаркави, Гин М.М.М.М. Гина, Жданов В.В.В.В. Жданова, Груздев А.И.А.И. Груздева, Степанов Н.Л.Н.Л. Степанова, Корман Б.О.Б.О. Кормана, Прокшин В.Г.В.Г. Прокшина вопрос об оценке гения Некрасова получил правильное истолкование. Вызывали споры при-земленность содержания, якобы недостаточная художественность поэзии Некрасова. Слишком прямолинейно публицистически решал Некрасов вопросы о предназначении поэта и поэзии:

Поэтом можешь ты не быть,

Но гражданином быть обязан.

(«Поэт и гражданин»).

Было очевидным, что Некрасов развивает мотив Рылеев К.Ф.К.Ф. Рылеева («Я не поэт, а гражданин»), мотивы Пушкин А.С.Пушкина («Пророк») и Лермонтов М.Ю.Лермонтова («Дума»), но развивает по-своему, отталкиваясь от традиции. У него на первом плане - родина, своя готовность и способность быть ее спасителем:

Не может сын глядеть спокойно

На горе матери родной,

Не будет гражданин достойный

К отчизне холоден душой,

.......................................

Но Дружинин А.В.А.В. Дружинину и Дудышкин С.С.С.С. Дудышкину казалось, что Некрасов, по сравнению с Пушкиным и Лермонтовым, меньший мастер стиха.

По поводу сатирического стихотворения «Нравственный человек» Белинский обронил в письме к И.С. Тургеневу от 19 февраля 1847 г. загадочную фразу о таланте Некрасова как «топоре», фраза подала повод (Тургенев частично опубликовал это письмо в 1869 г.) для долгих жарких споров о том, как же на самом деле Белинский относился к поэзии Некрасова. Что же значит эта знаменитая фраза: «талант - топор»?

Посмотрим, в каком контексте она сказана: «Некрасов написал недавно хорошее стихотворение. Если не попадет в печать... то пришлю к Вам в рукописи. Что за талант у этого человека! И что за топор его талант!»

Из смысла цитаты ясно: раз стихотворение «страшно хорошее», то и «топор» - это не в укор, а не проясненная до конца похвала. В то же время определение Белинского «талант - топор», конечно, необычное.

Однако Тургенев и затем Плеханов Г.В.Плеханов в сложных своих отношениях к Некрасову придали несколько тенденциозное толкование этой фразе Белинского, получалось вроде бы: талант - топорный, грубая, «топорная работа», не подлинная поэзия.

Попытку переосмыслить такое толкование предпринял Чуковский К.И.К.И. Чуковский. Он писал, что слово «топор» здесь употреблено в смысле боевое оружие, «наносящее меткие удары врагам». То есть давалось понять, что слово «топор» здесь употреблено как бы в смысле «зовите к топору Русь», по Чернышевскому. Но причем тут «враг», если поэзия Некрасова ранила сердце Белинского и заставляла его рыдать. Ближе к истине В.Е. Евгеньев-Максимов, считавший, что Белинский хотел «подчеркнуть силу производимого стихами Некрасова впечатления: они бьют так сильно, как топор».

Были такие произведения в «натуральной школе» («Антон Горемыка» Григорович Д.В.Григоровича и др.), которые при чтении порождали у Белинского впечатление, будто он слышит удары кнута на конюшне, где помещик порет крестьян. Вот в этом суммарном и переносном смысле определение Белинского «талант - топор» и надо понимать. Это - поэзия, которая ошеломляет, необычна по содержанию и форме, вводит вас в ужасы жизни, резко обрубает привычные эстетические представления.

Любопытно, что Ченышевский Н.Г.Чернышевский, обсуждая с самим Некрасовым особенности его музы в письме от 24 сентября 1856 г., оспаривал некоторые самохарактеристики поэта; «тяжестью часто кажется энергия». Чернышевский в главном сходился с Белинским. Всякий критик, который давал себе труд поразмыслить над необычной поэзией Некрасова, всегда входил в круг этих дискуссионных вопросов.

Крестовский Вс.Вс. Крестовский (будущий автор романа «Петербургские трущобы») следующим образом толковал о стихе Некрасова: «Но мы любим эту неуклюжесть и тяжесть - это тяжесть железа, тяжесть железного молота, в ней его сила, его меткость». А еще до того об этом же «молоте» говорил Григорьев Ап.Ап. Григорьев: в поэзии Некрасова «совмещены все ужасы бедности, голода, холода», она «бьет чувство», как «молот», «сплеча». Ап. Григорьев продолжает: «Что после этого молота подействует на ошеломленную душу?» Мы видим, что критик судит об особом качестве поэзии, а не о топорной работе как отсутствии мастерства.

Перед нами особенный, многотрудный путь «третьего», после Пушкина и Лермонтова, русского великого поэта, с его необычайным звучанием, необычными темами и судьбой у читателей и критики. Он и обновитель общего ее тона.

Особой критике подвергаются стихотворения Некрасова, в которых он «воспевает» традиционные темы, мотивы русской поэзии, желая представить их в странном звучании для человека 40-х годов, человека демократических убеждений, старающегося глядеть на жизнь другими глазами. «Колыбельная песня» имеет подзаголовок «подражание Лермонтову» (1845), у Лермонтова есть «Казачья колыбельная песня». Именно ее имеет в виду Некрасов. Размер обоих стихотворений одинаковый, неповторимый, напевный. В обоих случаях мать поет у колыбели ребенка. Но контрастность содержания вызывающая:

Лермонтов: Некрасов:

Спи, младенец, мой прекрасный,

Баюшки-баю.

Спи, пострел, пока безвредный!

Баюшки-баю.

Казалось бы, здесь прямая установка на пародирование. На самом же деле у Некрасова нет никаких претензий к лермонтовской колыбельной, он сам не раз воспоет заботливую мать у колыбели, воспоет крестьянских детей. Некрасов только хочет подчеркнуть гримасы действительности, насмешку жизни над самыми святыми верованиями человека, «остранение» (от слова «странный») всем известного, всем привычного мотива. У Некрасова не суровая казацкая действительность, не тревоги матери-казачки, живущей на берегу Терека напротив «злого» чеченца, который «точит свой кинжал», а обыкновенный круговорот российской, городской, петербургской чиновничьей жизни, со своими расчетами, жаждой наживы, выслуги, внешнего почета. Тут будни пародируют экзотику, «правда» - «сказку», низменные, узко чиновничьи желания - высокую патетику жертвенности. Мать у Некрасова знает, как жизнь изуродует душу ее ребенка. Чиновник - это сама пародия на человека:

Будешь ты чиновник с виду

И подлец душой.

Некрасов передает цинизм вещей, показывает, как сегодняшнее время может надругаться над высокими верованиями вчерашнего дня.

Прямая же песня-напутствие, идущая от сердца к сердцу, чрезвычайно характерна для Некрасова. Лучшее доказательство «Песнь Еремушке» (1859) - у Некрасова было что сказать вместо усыпляющего «баюшки-баю»:

Будешь редкое явление.

Чудо родины своей;

Не холопское терпение

Принесешь ты в жертву ей:

Необузданную, дикую

К угнетателям вражду

И доверенность великую

К бескорыстному труду.

С этой ненавистью правою,

С этой верою святой

Над неправдою лукавою

Грянешь божьею грозой...

Пародийность свойственна и другим некрасовским стихотворениям: «Современная ода» (1845), «Нравственный человек» (1847). Это пародии на всякую оду: казенно-патриотическую, гражданскую. Используется куплетная, прибауточная манера, прием бурлеска: словословие «от обратного», когда за похвалами кроется едкая сатира - Героя «украшают добродетели», перечень которых, однако, сам говорит за себя:

Не обидишь ты даром и гадины,

Ты помочь и злодею готов,

И червонцы твои не украдены

У сирот беззащитных и вдов.

Перечень «моральных» подвигов заставляет содрогнуться истинную добродетель.

Такой же бурлескный характер носят поэма «Чиновник» (1844), стихотворения «Филантроп» (1853), «Отрывки из записок графа Гаранского» (1853).

Взаимодействие с Пушкиным и Лермонтовым видно в стихотворениях Некрасова, в которых он вспоминает о деревне, о жизни в отчем доме, о помещичьем тиранстве, разврате, чванстве:

Где рой подавленных и трепетных рабов

Завидовал житью последних барских псов.

Это уже не «Приют спокойствия трудов и вдохновенья», как у Пушкина в «Деревне». Если «мысль ужасная» и тут «душу омрачает», то уже как нечто лично пережитое: «Где иногда бывал помещиком и я». Не издали наблюдаются «огни дрожащие» окрестных деревень (Лермонтов, «Родина»), а горе и слезы вблизи, в повседневной крестьянской жизни:

И только тот один, кто всех собой давил,

Свободно и дышал, и действовал, и жил...

Творческое отталкивание от всей пушкинско-лермонтовской традиции видно из стихотворения «Вчерашний день, в часу шестом», (1848) с таким резким жестом: «Гляди! Сестра твоя родная!» (это обращение к Музе, когда в центре Петербурга, на торговой Сенной площади «били женщину кнутом», «крестьянку молодую»). Вот какой контраст разделяет музу Некрасова и музу Пушкина. Стихотворение «Блажен незлобивый поэт» (1852) развивает темы гоголевских лирических отступлений в «Мертвых дущах» и вместе с тем подытоживает два «Пророка» - пушкинского и особенно лермонтовского. Снова поэт воодушевлен мыслью «глаголом жечь сердца людей», пророк Некрасова способен выдержать побиение каменьями со стороны невежд, он слышит в самих «диких криках озлобленья» своих врагов «хвалы» и звуки «одобренья».

На всю жизнь будет запечатлен в сердце Некрасов Н.А.Некрасова облик Белинский В.Г.Белинского. Даже тогда, когда Некрасов оплакивал свою непоследовательность, готов был себя объявить «рыцарем на час», он всегда сравнивал себя с беззаветным и стойким Белинским:

Наивная и страстная душа,

В ком помыслы прекрасные кипели,

Упорствуя, волнуясь и спеша,

Ты честно шел к одной высокой цели...

(«Памяти Белинского», 1853)

С мыслью о великом критике написаны еще и поэмы «В.Г. Белинский» (1855) и «Несчастные» (1856). Последнее название имеет народный смысл: «заключенные», обреченные на муки ссыльно-каторжные.

«Пророк» написан Некрасовым в 1874 году - в честь томившегося в Сибири Чернышевского. Пророческая тема пройдет и в стихах «На смерть Шевченко» (1861), «Памяти Добролюбова» (1864).

Тема поэтического самоопределения носит у Некрасова преимущественно гражданский характер. Практически он не противопоставляет поэта и гражданина, но первого хочет подтянуть до второго.

В поэзии Некрасова все время чувствуется тема «кающегося дворянина»: «Я дворянскому нашему роду /блеска лирой моей не стяжал»; он сомневается в том, сможет ли как поэт вполне выразить высокие идеалы, оказаться верным памяти тех стойких людей, с которыми свела его жизнь: «...На меня их портреты / Укоризненно смотрят со стен» («Скоро стану добычею тленья...», 1876).

Но Некрасов и сам укорял некоторых своих друзей. Раскол в редакции «Современника» обнажил многое, а реформа еще более разделила «довольных» и «недовольных». Есть у Некрасова послание «Тургеневу» (1861-1877, точно дата неизвестна). Трудно было порывать с другом: «Мы вышли вместе...». Как много сделал Тургенев И.С.Тургенев, как много он значил для общества, молодого поколения. Некрасов это прекрасно знал. И вдруг поступили тревожные сигналы: Тургенев - примиренец, Тургенев начинает задувать свой «факел» и наивно надеется, что реформа несет «рассвет» России. Послание старинному приятелю приобретало обличительный характер. Эти ямбы обращены к Тургеневу, любимцу и вождю «русских юношей» и «русских дев», «кумиру», кесарю, но как критичен их общий тон.

На пылких юношей ворча.

Ты глохнешь год от года

И к свисту буйного бича,

И к ропоту народа.

........................................

Непримиримый враг цепей

И верный друг народа!

До дна святую чашу пей -

На дне ее - свобода!

Каждая ситуация у Некрасова по-газетному в «формах жизни», в прямых значениях.

Мучает Некрасова важная тема: дойдут ли его собственные излияния до народной души (скрытая старая пушкинская тема «поэта и толпы»):

Стихи мои! Свидетели живые

За мир пролитых слез!

Родитесь вы в минуты роковые

Душевных грез

И бьетесь о сердца людские,

Как волны об утес.

(1858)

Но даже в стихотворных сборниках «Последние песни», написанных перед смертью, Некрасов преисполнен сознания, что прожил не зря. «Кнутом иссеченной» Музой называет он свою собственную поэзию. Ничто не может порвать связи поэта с честными сердцами, никто не надругается над ним. И свой жребий он считает «завидным». Завершается деятельность поэта стихотворением «Сеятелям», то есть обращением все к тем же «пророкам». Их уже много, они сеют знания на народной ниве; русский народ им скажет сердечное спасибо: «Сейте разумное, доброе, вечное».

Тема «родины» в поэзии Некрасова приобретала особо демократический - крестьянский - характер. Поэт полностью погружается в русскую деревню, в чисто русские заботы: «Несжатая полоса» (1854), «Забытая деревня» (1855), «На Волге» («Детство Валежникова», 1860), «В полном разгаре страда деревенская» (1862-1863), «Размышления у парадного подъезда» (1858), «Железная дорога» (1864).

Некрасов Н.А.Некрасов - поэт обнаженных противоречий. Здесь он резко отличается от Пушкина, Лермонтова, Кольцова. «Такого поэта, как Вы, у нас еще не было», - писал Чернышевский Некрасову 5 ноября 1856 года. Ему не нужно постулировать понятия родины, искать пути к народу, склоняться к нему. Он везде встречается с народом: на охоте, на привале, на прогулке, в поле, в лесу, в избе. Он умеет вчувствоваться в настроения крестьян, понять их самые затаенные думы. Тяжкие размышления посещают его всегда:

Чем хуже был бы твой удел,

Когда б ты менее терпел?

(«На Волге», 1860)

Он видел: «где народ, там и стон». Будет ли время, когда народ проснется, «исполненный сил», или он «духовно» почил «навек» («Размышления у парадного подъезда», 1858).

У Некрасова нет искусственно оптимистических концовок.

В поэме «Железная дорога» все сказано, чтобы научить мужика Уважать, научить через горе и страдания, которые он выносит. Голод - самый беспощадный «царь» в мире: по русским косточкам бежит Железная дорога, соединяющая обе российские столицы - Петербург и Москву. Символом народного горя встает образ больного белоруса с заступом, по колено в холодной воде. Трудно свой хлеб добывал человек! Но есть твердая уверенность у поэта, что народ «вынесет все»: «И широкую, ясную / Грудью дорогу проложит себе». Эта радость перебивается суровой правдой, Некрасов не уклоняется от нее. Подрядчики спаивают народ, народ легковерен. Вот пока и вся степень сознательности народа, вот какой жалкий ее предел.

У каждого поэта есть свой, особый образ женщины: у Пушкина это женщина-аристократка, мадонна, символ красоты, радости жизни. У Лермонтова - полная дисгармония: «Мне скучно потому, что весело тебе». У Некрасова - совсем новый социальный план. Стихотворение «Памяти Асенковой» (1855) посвящено знаменитой артистке, женщине трагической судьбы. В духе Санд ЖоржЖорж Санд, утопий и пропаганды 40-х годов у Некрасова есть стихотворение «Когда из мрака заблуждения». В нем говорится, как автор или его лирический герой спас падшую женщину, поднял ее человеческое достоинство. И все это «горячим словом убеждения». В основном же женщина у Некрасова - мать, крестьянка: «Орина - мать солдатская» (1863).

Полную перемену претерпела у Некрасова и тема детей. Это - дети пахарей, жертвы нищеты: «Плач детей» (1860), «Крестьянские дети» (1861). Целые поэмы он посвятит женщинам и детям («Мороз, Красный нос»).

Наиболее значительны у Некрасова те поэмы, в которых он воспевает народную жизнь. Он мало оригинален, когда в поэме «Саша» (1855) пытается повторить избитую тему «лишнего человека» (образ Агарина). Есть у него несколько набросков к поэме «О погоде» (1858, 1859, 1865). Они не сложились в стройную поэму, представляют собой эскизы городской жизни в духе «натуральной школы». Некрасовские серые петербургские будни несут в себе некоторую полемику с пушкинским Петербургом («Красуйся, град...»).

Тянет Некрасова на рабочие окраины, заглядывает он в редакции к газетчикам, цензорам. Во всем этом попытки по-журналистски, с натуры запечатлеть общественные сцены.

Долгое время литературоведение упрощало методы анализа лирики, благо она в подавляющей массе носит открытый гражданственный характер. Отсюда - автобиографический подход к лирике: везде она - исповедь сердца самого автора. В огромном числе случаев так оно и есть. Никто другой, как сам Рылеев, от себя, говорит в стихотворении «Гражданин»:

Мне ль в роковое время

Позорить гражданина сан!

Или Пушкин:

Я памятник себе воздвиг нерукотворный.

Абсолютно автобиографично стихотворение Лермонтова «Памяти А.И. Одоевского».

у Некрасова:

Не торговал я лирой, но бывало,

Когда грозил неумолимый рок,

У лиры звук неверный исторгала

Моя рука...

Автобиографизм исследователей заходил далеко даже при анализе интимной лирики, особенно если такой подход подкреплялся мемуарно-эпистолярными данными. Но подобные приемы носили упрощенный характер по отношению именно к Некрасову, к поэтической сути его художественного произведения.

Писатель - не просто слуга «момента», выполняющий социальный «заказ», а создатель своего особенного, целостного художественного мира, всех опосредований, в которых выступает его личность.

Серьезным вкладом в обновление методологии явились работы Виноградов В.В.В.В. Виноградова «О языке художественной литературы» (М., 1959) и «Проблема авторства и теория стиля» (М., 1961). Здесь выдвинулись понятия о формах выражения авторского сознания, о лирическом «я» автора, о лирическом герое, который отнюдь не адекватен во всем понятию «автор». Еще до этого Степанов Н.Л.Н.Л. Степанов пользовался термином «лирический персонаж» в книге «О лирике Пушкина», и Плоткин Л.А.Л.А. Плоткин говорил об «объективном герое и персонаже» (в полн. собр. стихотворений Кольцов А.В.А.В. Кольцова). Вспомнилась еще одна форма выражения авторского сознания, «ролевая» лирика (впервые термин употреблен Гиппиус В.В.В.В. Гиппиусом еще в середине 40-х годов в работе «Некрасов в истории русской поэзии XIX века» - Литературное наследство. Т. 49/50. С. 39-40).

Новую методологию весьма удачно применил Корман Б.О.Б.О. Корман в работе «Лирика Н.А. Некрасова» (Воронеж, 1964).

Использование этой методологии дает очень многое: уточнение закономерностей отражения в поэзии личности автора, выявление разнообразия масок, в которых выражается авторская личность. И это многообразие создает его художественный «мир».

Но не следует абсолютизировать значение «масок», форм выражения авторского сознания. Все-таки мы говорим: «Помните, у Пушкина где-то сказано то-то и то-то...», или: «Лермонтов говорит...», - и нам в этом случае безразлично, кто из героев Пушкина или Лермонтова говорил, положительный или отрицательный, под какой маской прячется. Важно, что это «Пушкин говорил», «Лермонтов говорил». Так и Некрасов все от себя «сказал».

Совершенно естественно, что у Некрасова на первом месте стоит тема бури, бунта, восстания. И она нигде и никогда не выступает у него в отвлеченно-теоретическом плане. Никаких параллелей с мировой историей катаклизмов вселенной. Только в «Песне Еремушке» проходят три лозунга Французской революции, и то не как лозунги какого-то исторического движения, а как вековечные чаяния народа или заповеди Христа: свобода, равенство и братство. В той или иной форме народ тысячи раз приходил к этим понятиям, облекая их в свои русские слова, беря их из фольклора или из Библии. Сама революция - дело общенародное, всероссийское, когда «чаша с краями полна», а не дело кучки заговорщиков или какого-либо отдельного сословия.

Служение свободе находит прямое, идеальное выражение в стихотворениях «Пророк», «Памяти Добролюбова». Искренне сопричастие ему и сам Некрасов. В стихотворении «Деревня» он все говорит от своего имени, провозглашает свой разрыв с помещичьим классом, свою непреклонную волю - бороться за народ. Но во многих других стихотворениях революционность Некрасова выступает как многоликая рефлексия. Мы имеем дело с лирическим героем, который сам себя воображает всего лишь «рыцарем на час», или способным совершить неверный шаг. «Укоризненно» смотрят на него с портретов более сильные духом его друзья, а сам он - всего лишь «кающийся дворянин». Искупление вековечного греха перед народом - постоянная тема у Некрасова. До конца своих дней он все еще сомневался, достойно ли служил народу своей лирой, сохранит ли народ память о нем. Но Некрасов умел говорить не только о себе. По верному наблюдению Ямпольский И.Г.И.Г. Ямпольского: «Иногда это лирическое «я» представляет рядового бедного человека-труженика, иногда в нем просвечивает передовой человек своего времени, но в обоих случаях - это большей частью раздраженный, измученный жизнью человек; он зол на социальные условия, которые калечат его жизнь... он с желчью говорит обо всем этом»Ямпольский И.Г. Поэзия шестидесятых годов (общий очерк) // История русской литературы. Т. 8. Ч. 2. М.; Л., 1956. С. 42.. Именно эта «святая злоба» делала бедного маленького человека большим человеком, способным на самое героическое, благородно-возвышенное деяние. Именно таков герой стихотворения «Когда из мрака заблужденья...» или «Еду ли ночью по улице темной». В стихотворении «Поэт и гражданин» уравнены оба лирических героя, ведущие диалог. Некрасов преодолевает антагонизм прежних поэтов во взаимоотношениях со своими современниками и отражает эпоху высокого гражданского самосознания общества.

Поэзии приходится иметь дело с так называемыми «вечными» темами: любви, смерти, вселенной, начала и конца мира. В такой, всеобщей философской форме чаще эти темы и предстают в поэзии Лермонтов М.Ю.Лермонтова и Тютчев Ф.И.Тютчева; у Некрасов Н.А.Некрасова все совершается на земле, в форме людских судеб. Он о смерти пишет, посетив могилу матери, и в связи с кончиной затравленной обществом талантливой артистки Асенкова В.Н.Асенковой - ее смерть его потрясает. И в связи с кончиной Добролюбов Н.А.Добролюбова, Шевченко Т.Г.Шевченко. Весь житейский прозаический опыт включает Некрасов в решение «вечных» вопросов. Он старается, чтобы в поэзии заговорили все сословия России, особенно низшие. В прозе «натуральной школы» этот процесс уже совершался («Бедные люди», «Антон Горемыка», «Записки охотника» и др.).

У Некрасова больше, чем у его предшественников, наблюдается уже упоминавшаяся нами так называемая «ролевая лирика». «Сущность «ролевой лирики» заключается в том, что автор в ней выступает не от своего лица, а от лица некоего героя. Здесь используется лирический способ овладения эпическим материалом: автор дает слово героям, явно отличным от него. Он присутствует в стихотворениях, но скрыто, как бы растворившись в своих героях, слившись с ними»Корман Б.О. Лирика Н.А. Некрасова. С. 165..

Примером «ролевой лирики» у Пушкина могут служить «Подражания Корану». У Лермонтова - «Казачья колыбельная песня» и в особенности «Бородино». В последнем случае мы поистине видим (владение эпическим материалом лирическим способом, квинтэссенцию будущих батальных сцен, в том числе и Бородинской битвы в толстовском романе «Война и мир». У Некрасова к «ролевой лирике» относятся: «Пьяница» (1845), «Огородник» (1846), «Буря» (1853), «Дума» (1861), «Калистрат» (1863), «Песня из «Медвежьей охоты», «Отрывок» («Я сбросила мертвящие оковы») (1877). У Некрасова - всегда современность, бытовая ситуация: герой, не поднявшийся до исторической жизни, - у всех у них - простонародные черты, удальство или потеря самого себя, бедняцкая доля, пагубные недуги. Рассказывают люди, которым «плохо живется на Руси».

Благодаря этому роду стихотворений накапливался материал, характеризующий проблему народной активности и народного трагизма («Размышления у парадного подъезда», 1858; «На Волге», 1860).

Некрасов, конечно, постоянно думал о создании поэмы о русском народе, в которой смог бы отразить и все печальное в его жизни, и его способность проснуться и восстать. Но поэма - не просто сумма отдельных сцен и образов. В особенности поэма из народной жизни. Для целостности произведения нужен преобладающий в нем «общий пафос» (Белинский В.Г.В.Г. Белинский). Должен быть найден некий общий тон, на который работали бы все элементы художественной системы поэтаСм.: Корман Б.О. Указ. соч. С. 269.. Но к этому вопросу в общем тоне не следует подходить узко эмпирически, как, думается, делает Корман Б.О.Корман. Этот тон может быть найден вовсе не в сумме всех «ролевых» излияний, не в совокупности отдельных элементов художественного мира. Он может прийти совсем со стороны, например из фольклорных начал,, из веселых картин народной жизни, и неожиданно сцементировать разнообразный материал.

Настоящий простор народной мелодичности, безудержной веселости мы находим в поэме «Коробейники» (1861). При бесхитростном сюжете здесь столько истинно-народной поэтической удали и молодечества, что поэма невольно поется. Начало ее - «Ой, полна, полна моя коробушка!» - стало народной песней. Здесь много верных штрихов, зарисовок народного быта, типов. Но особенную ценность поэмы следует усматривать в том, что Некрасовым найдены начала народной эпопеи, столь долго искавшиеся русскими поэтами, начиная от Ломоносова. Жанр поэмы, пройдя через много этапов эволюции, у Некрасова обрел свое непосредственно народное, русское содержание, народную напевность, с искусной обработкой фольклора. Поэма приобрела обобщенно-философский смысл, эпическое звучание.

Отныне в любой поэме Некрасова будет звучать этот элемент эпопеи, не укладывающийся в сюжет и фабулу простого произведения.

Поэма «Мороз, Красный нос» (1863) рассказывает о крестьянской доле, о том, как мать голодной семьи Дарья, потеряв мужа, горюет с детьми и погибает сама в лесу, когда одна поехала по дрова. Содержание уложилось бы в простой «физиологический очерк». Но несколько мест в поэме вырываются из сюжетной канвы и несут в себе начала эпопеи. Тут - воссоздание народной жизни в обобщенном, вечно немеркнущем ореоле, с символическим жизнеутверждающим пафосом.

Горечь накладываемых красок не может заслонить величия судьбы, героической жертвенности русской женщины, выступающей как символ народа.

В этой поэме стоят рядом яркая красочная плакатность с монументализмом, дагерротипная точность - с фольклорной символикой. При всей прелести пушкинских стихов: «Зима, крестьянин, торжествуя, / На дровнях обновляет путь», - это все же чистая картинка. У Некрасова тоже есть такого рода описания и радости. Но они у него - часть широкого эпического образа. Узоры народной поэзии не просто поэтические украшения: они способствуют созданию монументальных картин: «Не ветер бушует над бором..., / Мороз-воевода с дозором / Обходит владенья свои». Монументальным, эпическим оказывается заколдованный сон Дарьи. В затухающем ее сознании, в непривычном забвении видятся радостные картины жизни и счастья, и довольства ее семьи.

Подлинной вершиной творчества Некрасова, реализацией замысла - эпопеи русской жизни - явилась поэма «Кому на Руси жить хорошо» (1863-1877).

Перед тем им были созданы поэмы о женах декабристов, отправившихся в Сибирь к своим мужьям-каторжанам: о княгине Трубецкой, княгине Волконской. Цензура не разрешила назвать поэму «Декабристки», переименовала в «Русские женщины» (1871-1872). Это, может быть, единственный случай во всей русской литературе, когда автору не приходится жалеть. Оно приобрело тот обобщающий смысл, который вытекает из ее содержания. Хотя Некрасову приходится погружаться в пушкинскую эпоху, но он оставляет в стороне всю «ветошь маскарада», возвращает нас мысленно к пушкинской Татьяне, той «русской женщине», которая, не колеблясь, отправилась бы в Сибирь вслед за любимым человеком, если бы он действительно оказался страдальцем за смелую идею, совершил подвиг. Возвращают нас героини Некрасова к воспетой им самим «величавой славянке», которая войдет не только в «горящую избу», но и в холодный сибирский каземат. И ее ничто не остановит. Эти дворянки сильны русским народным началом. Поэмы о декабристах не претендуют на эпопею, для этого они слишком документальны, привязаны к случаю, узки по теме. Но они - важная ступенька к эпопее, ибо ни в «Коробейниках», ни в «Морозе, Красном носе» не было протестующего начала. Ступенькой была перед тем написанная поэма «Дедушка» (1870) - с мыслью о декабристе Сергее Волконском. Словно былинный богатырь оказывается этот «дедушка». Он преобразится затем в образе Савелия-богатыря, «клейменного, да не раба». Декабристки как бы повторятся в образе Матрены Тимофеевны Корчагиной. Как княгиня Трубецкая ведет жаркий спор с иркутским генерал-губернатором, так и Матрена Тимофеевна ищет в губернаторском доме своей правды.

Сюжетное содержание поэмы «Кому на Руси жить хорошо « строится на фольклорной основе, по законам «хождения» за правдой. За святой истиной отправляются в путь «семь мужиков» (сакраментальная фольклорная цифра «семь»). Поэма написана белым стихом» и собиралась автором «по словечку» в течение двадцати лет.

В поэме «Кому на Руси жить хорошо?» - два плана. Один - сказочный, другой - реальный. Берется не Россия, а Русь, понятие, включающее в себя стародавние времена. Многие события припоминаются из прошлого. Вместе с тем «временно-обязанные» семь мужиков - значит, пореформенные крестьяне. Сдвинувшиеся с места семеро означают всю сдвинувшуюся пореформенную Россию, до того чаще крестьяне бросали землю и бежали в казаки. Есть и сказочная птичка - пичужка малая, наводящая на мотив скатерти-самобранки. Мужики, как и в жизни, совсем немногого требуют: хлеба, квасу, огурчика. Им не до чревоугодия, они ищут ответ на вопрос Душевный, совестный. Тяжба Ермила Гирина с купцом Алтынниковым на «ярмонке» из-за мельницы напоминает не только единоборство героя-богатыря с каким-нибудь Змеем Горынычем, а именно ярмарочную схватку:

Прошло у них сражение:

Купец его копейкою,

А тот его рублем.

И самая способность мужика быть грамотным, тягаться с купцом не дубиной, а рублем - это все пореформенное. Осмелела и крестьянская масса, словно проснулась, ожила; она не простая свидетельница схватки, а дружная поддержка Ермилу. Как ветром, завернуло полы крестьянских кафтанов: все по копейке собрали нужную ему часть задатка:

Хитры, сильны подьячие,

А мир их посильней.

Первый, кого встретили мужики, был поп. Это не к добру - народная примета: не повезет в пути, в жизни. Тот прямой ответ, какой они искали, они не получили. Ответ возник в другом смысле, именно у попа есть свои претензии к новой жизни, он хвалит старую, более для него вольготную. Потом встретили помещика, затем купца. Никто не хвалит новое время, все вспоминают о старом.

Порвалась цепь великая.

Порвалась - расскочилася,

Одним концом по барину,

Другим по мужику!..

Обделены только мужики - и в прошлом, и в настоящем. И опять сочетание фольклорной простоты: целые сословия олицетворены в простых названиях: царь, поп, помещик, купец. В то же время это те самые дольщики, которые сидят на шее у народа, реальные сила и опора социального строя.

Разнообразно воспроизведены крестьянские типы. Каждый из семерых хотя и связан общей целью, имеет заранее свой ответ на вопрос. Остается только его проверить. Собрались они из разных деревень. Каждый шел за своим делом. И вот сошлись и заспорили. И деревни названы, и губернии, и уезды, и мужики по именам перечислены, но мы чувствуем, что не можем отнести события ни к какому-то определенному году, ни к какому-то определенному месту. Тут вся Русь с ее вечными наболевшими заботами.

Из крестьянской массы выделены и другие, кроме Ермила Гирина, яркие фигуры. Вот, например, Яким Нагой - крайняя степень ожесточения: живал в Питере, угодил в тюрьму, тоже тягался с купцом. А теперь, как и все русские мужики, «он до смерти работает, / До полусмерти пьет». У каждого крестьянина много накопилось в душе грозного гнева, казалось бы, «громам греметь» оттуда, «а все вином кончается». Нарисована яркая, пестрая картина «ярмонки» в селе Кузьминском, богатом, торговом, с двумя церквами; какого только товару не навезли, толкаются между рядами мужики и бабы. Каждый выбирает, что кому надо. Озабочен старик Вавилушка, чтобы купить обувку внучке-егозе. И нежное, и горькое в крестьянской жизни воспроизводит Некрасов. Вот даже веселая толпа около балагана, привлеченная комедией с куклами и Петрушкой:

Комедия не мудрая,

Однако и не глупая,

Хожалому, квартальному,

Не в бровь, а прямо в глаз!

И все же как убоги интересы народа. В книжной лавочке были и «Шут Балакирев», и «Английский милорд», низкопробные книжки, залежалые портреты генералов со звездами, а кроме того, Блюхер, архимандрит Фотий, разбойник Сивко. И вырывается из души поэта заветная мечта о желанном времечке, когда мужик «Белинского и Гоголя / С базара понесет».

Иронией облита глава «Счастливые»: странники приготовили целое ведро, чтобы угостить удачливых. Но получился горький длинный перечень народных несчастий или насмешек над мнимым счастьем. Старуха хвалится, что она счастливая: у нее репа родилась на славу. Солдат хвалится: «Нещадно бит я палками, а, хоть пощупай, - жив». Каменотес своей силой счастлив, но заметно только, что «Носиться с этим счастьем / По старость тяжело». А слабосильный оказался тут же, едва унесший ноги с тяжелых подрядов, счастлив, что помирать добрался до дому. Гонит народ счастливчика-дворового, господского холуя, хвастающего тем, что сорок лет за стулом князя простоял и болен не какой-нибудь мужицкой грыжей, а благородной подагрой. Большая разборчивость у семи мужиков, хорошо знают, кого прогнать, кого угостить. Встречается снова белорус, возникавший уже в «Железной дороге». Он видит свое счастье в том, что теперь хлебушок ест настоящий, а у себя дома с мякины животом корчился: «А ныне милость божия! - / Досыта у Губонина / Дают ржаного хлебушка, / Жую не нажуюсь!» Ничего не могли сказать странники насчет Губонина, сами еще толком не распознали Цену его хлебушка. А пока напрашивался общий малоутешительный вывод:

Эй, счастие мужицкое!

Дырявое с заплатами,

Горбатое с мозолями,

Проваливай домой!

И все же в некрасовской эпопее после строгого разбора «праведных и «неправедных» мужиков прочерчивается яркая линия, дают представление, как надо понимать народное счастье. Счастье не в том примитивном смысле, в каком понимали его семь ходоков-крестьян, а в более мудреном. Оно - в противостоянии горю и неправде, в сопротивлении, в борьбе. Оно не делится попросту между мужиками и барами. И из господ есть праведники: Павлуша Веретенников, Гриша Добросклонов, а есть еще высшие «заступники» Белинский, Гоголь. И среди мужиков Ермил Гирин уже может считать себя счастливым. Громадной эпической фигурой выведен Савелий - богатырь святорусский, поднявший «всю Корежину» против помещика Шалашникова, закопавший живым жестокого немца Фогеля Христьяна Христианыча. Бывший каторжник Савелий знает былину о Святогоре, сам возвращает свою славу богатыря народу, растворяется в его массе: «За все страданья, русское крестьянство я молюсь!» Он тоже может считать себя счастливым - «в том богатырство русское» - «Клейменый, да не раб».

Цепями руки кручены.

Железом ноги кованы.

Спина... леса дремучие,

Прошли по ней - сломалися.

 

А грудь! Илья-пророк

По ней гремит-катается

На колеснице огненной...

Все терпит богатырь!

 

И гнется, да не ломится,

Не ломится, не валится...

Ужли не богатырь?

Но из тех же мужиков выходят и «холопы примерные» вроде! Якова-Верного, вроде старосты Глеба, предателя, сжегшего ларец с вольной грамотой для народа.

А бывает и так, что народ прощает вину «праведным» грешникам. Об этом говорит предание об атамане Кудеяре, немало нагрешившем и крови пролившем, но все простилось ему, когда свой; булатный нож повернул он на жестокого пана Глуховского. Разве не; из таких атаманов выходили предводители народной вольницы? Атаманом был и Стенька Разин, недаром народ поет о нем песни.

В народе «удаль молодецкую про случай сберегли!». Взбунтовавшиеся Столбняки - один из примеров такой удали.

Глава «Крестьянка» рассказывает о судьбе Матрены Тимофеевны Корчагиной, снохи внука Савелия-богатыря. Она и есть та русская женщина, «осанистая», «широкая и плотная», у которой в руках и работа спорится, на которой семья держится. Много ею пережито, много она всего натерпелась:

Не дело - между бабами

Счастливую искать!

Но над всеми передрягами встает именно величавый образ русской женщины. Сильнее всего в ней проявляется жизненная стойкость, здравый смысл. Как ни горько такое понятие о счастье, оно глубоко верное; в сознании поэта образ матери, женщины объединялся с образом родины, вечного возрождения жизни.

В еще более широком символическом плане ответ на вопрос: кто не счастлив на Руси? - предстает в заключительной главе эпопеи: «Пир на весь мир». Сходятся вместе крестьяне, солдаты, раскольники, люди молодые - Савва, Гриша Добросклонов. Каждый из них ограниченно условно счастлив, но, вместе собранные, они представляют силу. А самое главное - над временным их состоянием встает образ великой России, образ народа, который бессмертен и несет в себе залог светлого будущего. Народная Россия прислушивается к каждому слову правды. И становится ясно и понятно, что, если не сами странники - семь мужиков, то Некрасов нашел ответ: «Еще народу русскому / Пределы не поставлены: / Пред ним - широкий путь!..»

В главе «Пир на весь мир» 4-я подглавка называется «Доброе время - добрые песни». Не реформа славится, а символическое будущее. Эта устремленность имеет название - «Песнь». Образ Гриши Добросклонова - и весьма «реальный», и весьма обобщенно-»условный». По верным наблюдениям Скатов Н.Н.Н.Н. Скатова, многое в русской истории вело к созданию этого образа: и «хождение в народ», и Чернышевский, и Добролюбов. Гриша - сын бедного дьячка, семинарист, простой и добрый парень, желающий народу счастья и готовый бороться за него. Но Гриша - это и более широкий образ, он устремлен в будущее.

Обобщающая символика расширяется у Некрасова до бесконечности. Ответ на вопрос: «Кому на Руси жить хорошо?» - к концу поэмы все более обретает вид четких формул-символов.

Перед нами не простые призывы. Заключительные стихи Некрасова вбирают в себя все истины, сказанные в поэме о Руси. Философские, оптимистические выводы подытоживают всю эпопею, передают самому народу право сказать слово о своей судьбе:

Ты и убогая,

Ты и обильная.

Ты и могучая,

Ты и бессильная,

Матушка-Русь!

...........................

Рать подымается -

Неисчислимая!

Сила в ней скажется

Несокрушимая!..

Смерть Некрасова снова вызвала разноречивые его оценки. Грандиозные похороны и возгласы молодежи на могиле поэта были данью общественного признания.

В выступлениях народников - Михайловский Н.К.Михайловского, Скабичевский А.М.Скабичевского, а также Короленко В.Г.Короленко, Успенский Г.И.Г. Успенского выражалось понимание большого значения Некрасова. Но народничество само вскоре стало мельчать и утрачивать правильное толкование поэта.

Чрезвычайно интересны печатные свидетельства о похоронах Некрасова.

В «Дневнике писателя за 1877 год» Достоевский Ф.М.Достоевский вспоминал: когда он сказал у могилы, что Некрасов стоит в ряду с Пушкиным и Лермонтовым, то «один» голос из толпы поправил его: «Выше Пушкина и Лермонтова: они были всего только «байронистами»«. Подробности об этом эпизоде сообщил Плеханов Г.В.Плеханов в статье «Похороны Н.А. Некрасова» (1917). Согласно его свидетельству, было специальное решение «Земли и Воли», чтобы народовольцы приняли участие в демонстрации в связи с похоронами и чтобы он, Плеханов, произнес речь на могиле. Группа народовольцев с припрятанными револьверами на всякий случай стояли вокруг могилы Некрасова; к счастью, дело обошлось без столкновения с полицией.

Весьма вероятно, что Плеханов, народовольцы и были той молодежью, которая крикнула: «Выше, выше!» Но никто из современников не упоминает о речи Плеханова, о венке «от социалистов», кроме него самого. Положим, фамилия его не могла быть объявлена у могилы, когда он взял слово.

Разумеется, с историко-литературной точки зрения, нет нужды противопоставлять Некрасова Пушкину и Лермонтову. Некрасов - третий, после Пушкина и Лермонтова, великий русский поэт, а «выше, выше!» означало только то, что у Некрасова много своего, нового, которое отличало его от предшественников. У него был свой демократический читатель, Некрасов был поэтом революционной демократии. Без Некрасова уже нельзя понять ни прошлого русской поэзии, ни ее настоящего, ни будущего.

В наше время Некрасова - увы! - приходится «пропагандировать». Не хватает гражданского накала в так называемой советской поэзии, отсюда и «неактуальность» Некрасова.

Главная причина спада интереса к Некрасову - в последствиях сталинского террора. Ликвидированы наследники Некрасов Н.А.Некрасова: Клюев Н.Н.Клюев, Есенин С.А.Есенин, едва уцелел Твардовский А.Т.Твардовский. Ликвидирован сам «предмет» поэзии Некрасова - крестьянство как сословие. Коллективизация, раскулачивание уничтожили землероба, поильца и кормильца земли русской. Исчезла поэзия земледельческого труда. Размеры ужасов террора никогда не могли даже присниться Некрасову. Обессмысливался его вопрос: кому на Руси жить хорошо? Никому, всем плохо, кроме правившей верхушки командно-бюрократической системы.

Дмитрий Васильевич Григорович

(1822-1899)

Если уж кого следует назвать характерным писателем «натуральной школы», появившимся в одночасье с ней самой, выполнявшим все ее предписания, то это Григорович Д.В.Дмитрия Васильевича Григоровича.

Он сам рассказывает в воспоминаниях, как Некрасов привлек его к участию в своем альманахе «Физиология Петербурга», как познакомился с Белинский В.Г.Белинским, а учась вместе с Достоевский Ф.М.Достоевским в Инженерном училище, жил с ним на одной квартире и был свидетелем создания романа «Бедные люди», тогда и - «второй Гоголь явился».

Мучительным был путь Григоровича в русскую литературу. Инженерное училище меньше всего соответствовало его литературным наклонностям. Француз по матери, он плохо владел русским языком: буквально «по зернышку» он должен был собирать слова для своих первых произведений о городской бедноте и о русской деревне.

Григорович наряду с Некрасовым и Даль В.И.В. Далем явился одним из зачинателей в русской литературе жанра «физиологического очерка». Для альманаха Некрасов Н.А.Некрасова он написал большой «физиологический очерк» «Петербургские шарманщики». Несколько дней он бродил с группами шарманщиков по улицам столицы, заглядывал в их ночлежки.

Эта тема оказалась устойчивой у писателя; он пишет о бедном музыканте, «Капельмейстер Сусликов» (1848), в этой повести сталкиваются два плана жизни в духе Гоголь Н.В.Гоголя и Достоевского. С одной стороны, капельмейстер - это нечто почетное, возвышенное, романтическое (как у Гофман Э.Т.А.Гофмана «Кавалер Глюк», «Крейслериана», или у Одоевский В.Ф.В.Ф. Одоевского - этюды о великих «капельмейстерах» Бахе, Бетховене). С другой - вдруг Сусликов - какая-то уничижительная фамилия да и сама жизнь забитого, безответного героя - убогая проза! С талантом Сусликова не считается его хозяин-богач, и этого маленького человека доконала нищета. (Еще резче столкнулись эти планы в позднем шедевре Григоровича - повести «Гуттаперчевый мальчик», 1883.)

Григорович одним из первых изобразил жизнь крестьян под гнетом крепостного права. Писатель осмелился публично сказать о главном в российской жизни - о русской деревне, о ее бесправии, нищете и забитости. Одна за другой вышли его повести «Деревня» (1846) и «Антон Горемыка» (1847). Жанр реалистической повести только зарождался. Возникал вопрос: возможна ли повесть из русской деревенской жизни, о крестьянах, мужиках и бабах, как формировать сюжет, как должны взаимодействовать герои?

В центре повести «Деревня» - горестная судьба сироты, молодой крестьянки Акулины. Барин-мучитель приказал выдать ее замуж, без любви, за разгульного, порочного и жестокого крестьянина Григория, которому пришлось жить с «окаянной». С разными оттенками вины предстают односельчане Акулины: скотница Домна, тетки мужа. Проходят сцены деревенской жизни; свадьба с шумом и гамом подвыпивших гостей, брань баб у печи, дерущиеся мужики на потраве, в крестьянской избе теленок содержится заодно с ребятишками, его откармливают для барского стола. В каждой черте спрессован целый уклад жизни. Концовки у Григоровича сильные: метель над Кузьминском, Григорий везет гроб с умершей Акулиной на кладбище. За гробом бежит маленькая Дунька: ей жалко мать, а отец грозит ей - она тоже «окаянная». Все выходит на круги своя: Дунька повторит судьбу матери.

Еще большее впечатление на современников произвела повесть «Антон Горемыка». Сам автор считал, что он еще глубже затронул горькое положение крестьян. Белинский В.Г.Белинский в отзыве писал об умелом построении сюжета, о «трагичности» образа Антона, а в письме к Боткин В.П.В.П. Боткину признавался, что повесть произвела на него «страшное, гнетущее, мучительное, удушающее впечатление»: читаешь и слышишь, как помещик порет крестьян на конюшне.

Антон - добрая душа, грамотный мужик, бессеребренник, помогал всем бедным. По просьбе мира он написал помещику в Петербург жалобу на управляющего. Теперь управляющий Никита Федорович и задумал сжить его со света. Он принудил Антона продать лошадь за недоимки, а лошадь на ярмарке украли. Случайно Антон оказывается в трактире в сообществе грабителей, отнявших у купца кошелек. Дело подстроено так, чтобы осудить Антона на поселение. Мужики со всех сторон в прижимке: они клянут притеснителя, но и, заискивают перед ним. В повести показано, как нарастает народный гнев: крестьяне поджигают дом старосты Никиты Федоровича и хотят бросить его самого в огонь. Но цензура потребовала переделать конец: Антон наказан за разбой, а крестьяне - безучастные свидетели отправки его в острог.

«Антон Горемыка» - подлинно классическое произведение русской литературы. Щедрин в «Круглом годе» (1879) писал: «Это был первый благотворный весенний дождь, первые хорошие человеческие слезы и, с легкой руки Григоровича, мысль о том, что существует мужик-человек, прочно залегла и в русской литературе, и в русском обществе». Толстой Л.Н.Лев Толстой в письме к юбиляру Григоровичу в 1893 году отмечал: ««Антон Горемыка» - радостное открытие того, что русского мужика - нашего кормильца и - хочется сказать: нашего учителя - можно и должно описывать не глумясь и не для оживления пейзажа, а можно и должно описывать во весь рост не только с любовью, но с уважением и даже с трепетом».

Крестьянскую тему Григорович Д.В.Григорович разрабатывал в рассказе «Бобыль» (1848), в повести «Пахотник и бархатник» (1860).

Григорович любил рисовать образы могучих духом крестьян, У которых работа спорится, семья держится на авторитете старших и их твердом слове. Таков кряжистый старик Глеб в романе «Рыбаки» (1853), крестьянка Катерина, вдова, которая правит семейством в тяжелых испытаниях в романе «Переселенцы» (1856).

Все это было реализацией заветов «натуральной школы», вкладом Григоровича в разработку важнейшей темы всей русской литературы - темы о русской деревне, о русском мужике.

Иван Сергеевич Тургенев

(1818-1883)

Несомненно, большое обаяние «натуральной школе» придавал Тургенев И.С.И.С. Тургенев, мастер очерка, рассказа. Цикл «Записки охотника» (1847-1852) - лучшее произведение писателя. Характер таланта Тургенева был совершенно в духе школы. Его определил Белинский В.Г.Белинский в 1847 году в письме к самому Тургеневу, прочитав первый «физиологический очерк» - «Хорь и Калиныч»: «Судя по «Хорю», Вы далеко пойдете. Это Ваш настоящий род. Вот хоть бы «Ермолай и мельничиха» - не бог знает что, безделка, а хорошо, потому что умно и дельно, с мыслию. А в «Бретере», я уверен, Вы творили. Найти свою дорогу, узнать свое место - в этом все для человека, это для него значит сделаться самим собою. Если не ошибаюсь, Ваше призвание - наблюдать действительные явления и передавать их, пропуская через фантазию; но не опираться только на фантазию... Только, ради аллаха, не печатайте ничего такого, что ни то ни се, не то, чтобы не хорошо, да и не то, чтоб очень хорошо. Это страшно вредит тоталитету (то есть целостности впечатления. - В.К.) известности...». Это определение является единственно верным; оно развертывалось потом в статьях Чернышевский Н.Г.Чернышевского и Добролюбов Н.А.Добролюбова и подтверждалось самим Тургеневым, когда в воспоминаниях о Белинском и в других случаях он пытался сам истолковать себя.

В «Трех встречах» (1852) мы и видим попытку опереться на фантазию, где фабула явно присочинена, окутана искусственной тайной. Лиризм Тургенева подымается до подлинных высот, когда в основе его есть объективное содержание: будут ли это «Певцы», «Лес и степь», или музыка Лемма, или вся гамма трагических переживаний Лаврецкого и Лизы Калитиной в эпилоге «Дворянского гнезда». Вспомним, как необыкновенно лиричная «Ася» подала Чернышевскому материал и повод для извлечения из нее общественных выводов. В обособленном виде тургеневский лиризм даже холоден и назидателен («Довольно»). А в «Стихотворениях в прозе» (1882) в самых отвлеченных излияниях он обретает силу только тогда, когда касается реальности, какой-нибудь пережитой коллизии и пробуждается для какого-либо практического деяния («Воробей», «Мы еще повоюем!»). Даже рефреном построенный этюд «Как хороши, как свежи были розы» все время перемежается многозначными картинами реально пережитого.

Рассказ считается младшим братом повести, но в русской литературе повесть сложилась раньше рассказа, ее образцы уже есть у Пушкин А.С.Пушкина и Гоголь Н.В.Гоголя; рассказ же начинается с «Записок охотника» Тургенева.

В «Записках охотника» главенствуют три темы: жизнь крестьян, помещиков и смешанного образованного сословия. В русской литературе не было книги, в которой столько бы давалось картин жизни, рядом ставились лицом к лицу главные сословия. Даже «Мертвые души» - произведение, лишь «с одного боку» коснувшееся России. Более узкими по теме окажутся и позднее вышедшие «Губернские очерки» Салтыков-Щедрин М.Е.Салтыкова-Щедрина, где воспроизведен в основном провинциальный чиновничий мир. Главный пафос «Записок охотника», этой удивительной книги, - в изображении сдавленных крепостничеством народных сил. Белинский писал о «Хоре и Калиныче», что автор здесь «зашел к народу с такой стороны, с какой до него к нему никто еще не заходил».

Крепостничество выступает в «Записках охотника» во всех ракурсах жизни: название деревни - Колотовка («колотить»), «дубовщина» - может быть в значении силой, дубьем отнятая земля. Непроницаемый, недоверчивый Хорь заметно оживляется, когда собеседник заговаривает с ним о «свободе», о «воле», то есть об откупе от «доброго» барина.

Рассказ «Бурмистр» - самое сильное антикрепостническое произведение Тургенева. В окончательной редакции оно дописывалось в Зальцбрунне летом 1847 года в присутствии лечившегося там Белинского. «Бурмистр» написан под влиянием критика. Ученые предполагают даже, что впоследствии поставленная самим Тургеневым под рассказом пометка: «Зальцбрунн в Силезии, июль, 1847 г.» - долженствует подчеркнуть связь пафоса «Бурмистра» со знаменитым «Письмом» Белинского к Гоголю, написанным критиком там же в середине июля. Тургенев к этому времени уже уехал из Зальцбрунна, и его сменил в качестве лица, сопровождавшего Белинского за границей, Анненков П.В.П.В. Анненков, который и был свидетелем того, как Белинский писал свое «Письмо» к Гоголю.

В рассказе «Бурмистр» запечатлена главная картина крепостнических взаимоотношений. Зримо на одном полотне выведены барин и мужик. Лицемерно-вежливое распоряжение Пеночкина о камердинере, забывшем нагреть вино («Насчет Федора распорядиться»), само за себя говорит. Можно себе представить, что ожидает двух непокорных крестьян у такого барина.

Тургенев решился воспроизвести тяжелую картину порки крестьян, когда в имении помещика Стегунова до гостей, сидевших на балконе за чаем, долетал «звук мерных и частых ударов, раздававшихся в направлении конюшни: «Чуки-чуки-чук! Чуки-чук! Чуки-чук!» («Два помещика»).

Рассказ «Два помещика» написан также в Зальцбрунне. Объявленный при подписке на «Современник» на 1848 год, этот рассказ в числе произведений, предназначенных к опубликованию, из-за цензурных строгостей в журнале не появился. Он был включен затем в состав задуманного Некрасов Н.А.Некрасовым «Иллюстрированного альманаха», который должен быть приложением к «Современнику». «Иллюстрированный альманах» был отпечатан, но по распоряжению цензуры уничтожен. В нескольких уцелевших экземплярах альманаха рассказ «Два помещика» отсутствует, и неизвестно, кем и в какой момент он был изъят. И в 1852 году, при первом его издании в составе «Записок охотника», он считался цензурой одним из самых предосудительных и едва прошел. Потом оплошного цензора сместили и «нарядили» целое следствие.

В «Записках охотника» много эзоповских иносказаний, намеков. Умирающая Лукерья в «Живых мощах» утешает себя: «Привыкла, обтерпелась - ничего; иным еще хуже бывает». Куда же еще хуже? Но она радеет о крестьянах, изнывающих на барщине и оброке. Так, в защите барских интересов, пропадает недюжинная сила подневольного Бирюка.

Весь ужас был именно в этой обыденщине, обезличке, бесправности. Тургенев не изображает злодеев. А между тем чувствуется до предела накаленная атмосфера жизни.

Самым тяжким преступлением крепостничества было убиение живой души в подневольном рабе, лишение его всех человеческих прав. Тут разыгрывались целые трагедии. Особенность изображения их у Тургенева - сдержанность, тонкость рисунка, многозначность ситуации, высокая обобщающая художественность.

В любовном рассказе «Свидание» великолепно передано искреннее чувство героини Акулины по контрасту с цинизмом и бездушием избалованного барского камердинера Виктора, бросающего ее на произвол судьбы. И здесь решающее эстетическое впечатление производит музыка целого. (Предварение сюжетной ситуации чеховского рассказа «Егерь» давно отмечено критикой).

Нравственное рабство повсюду мешает развиваться искреннему, сильному чувству. Ложные общественные условия губят и господ - Радилова и Ольгу («Мой сосед Радилов»).

Вся бестолковщина крепостнического хозяйствования, убивающая у крестьян любовь к труду и самый смысл труда, показана в рассказе «Льгов». Из рук в руки переходившая ревизская душа, загнанная противоречивыми, капризными распоряжениями сменявшихся бар, дворовый мужик Сучок успел побывать и рыболовом (хотя в местной реке и рыбы-то нет), и кучером, два раза поваром (хотя ничего стряпать не умел), и «кофишенком» (кофе подавал), и звали его по приказу барыни не Кузьмой, а Антоном. Был он и «ахтером», и «фалетором» (форейтором), садовником, доезжачим, сапожником. Не дозволено было ему и жениться. Так бессмысленно прожил бобылем и доживает мужиченко по прозвищу Сучок, чуть не утопивший на своем дощанике автора-рассказчика.

Тургенев осмеял горе-рационализаторские затеи помещицы, мало смыслившей в хозяйстве, но заведшей сельскую бюрократию («Контора»). Двойным гнетом легла на плечи мужиков разведенная бумажная волокита: появились кроме прежних начальников спевшиеся в круговой поруке главный конторщик нагловатый Николай Еремеич и его тунеядцы-секретари и кассиры... Комическую бессмыслицу барыни они превратили в источник наживы и за ее спиной вершили свои темные дела, обирая и ее.

Не щадит своего же брата крестьянина чуть только пригретый господами дворовый или управляющий: бурмистр Софрон Яковлевич выглядит пострашнее самого упоминавшегося Пеночкина - «собака, а не человек».

Конечно, только по цензурным условиям Тургенев не смог осуществить один из своих самых смелых замыслов. В программе сюжетов для «Записок охотника» у Тургенева значился рассказ «Землеед». Замысел «Землееда» Тургенев кратко излагает в письме к Анненков П.В.П.В. Анненкову от 25 октября (6 ноября) 1872 года, посланном из Парижа: «...В этом рассказе я передаю совершившийся у нас факт, как крестьяне уморили своего помещика, который ежегодно урезывал у них землю и которого они прозвали за то землеедом, - заставили его скушать фунтов 8 отличнейшего чернозему».

Живые силы России, подлинное величие русского человека, поэзия его души, деликатность чувств живут по преимуществу в среде простых крестьян. Почти во всех случаях встречи охотника с героями рассказов происходят обыденно: в поисках ночлега, тех мест, где хорошая тяга, где водятся глухари, вальдшнепы; но всегда эти встречи - открытия. А в рассказе «Бежин луг» использован поэтический прием: рассказчик-охотник заблудился в лесу и, наконец, с высокого обрыва увидел за речкой на лугу мальчиков и лошадей. К их огоньку он и подошел. Это - символический, художественно оправданный прием: заблудиться, чтобы открыть... А открыл он богатый, полный фантастики и мудрости народный духовный мир, мир поверий, сказок, пример удали, выразившийся во всей неподдельной искренности юных непорочных душ.

Эта поэзия народной души подымается на более высокую ступень в рассказе «Певцы». С набожной серьезностью слушают крестьяне песни. Жиздринский рядчик, с его веселой, бездумной песенкой, не увлек слушающих так сильно, как Яшка Турок, с чувством пропевший «Не одна во поле дороженька пролегала». Был ли Тургенев «приукрашателем» жизни народа?

Статья Чернышевский Н.Г.Чернышевского «Не начало ли перемены?» (1861), написанная в связи с выходом рассказов Успенский Н.В.Н.В. Успенского, ставила в особую заслугу новому таланту то, что он пишет о народе правду «без всяких прикрас»; особенно ценным критик считал указания Успенского на инертность народа, темноту, забитость, мешающие ему осознать свои цели. Пробудить «инициативу народной деятельности» - вот чего желал Чернышевский. И в похвалу Успенскому шел суровый тон его рассказов о народе: «...В ваших словах слышится любовь к нему», и они «полезнее для него, гораздо полезнее всяких похвал». В число «приукрашателей» попадали зачинатели крестьянской темы Григорович Д.В.Григорович и Тургенев И.С.Тургенев, которые умилялись и сострадали народу и учили проливать «маниловские» слезы. Ясно, что такое полемическое «отталкивание» с целью проложить путь «новому слову» является передержкой, которую исправило время. Высокохудожественные рассказы Тургенева пережили рассказы Н.В. Успенского. «Записки охотника» служили той же цели, какую ставил Чернышевский. В них была и тема мести угнетателям, насколько мог ее коснуться писатель при Николай IНиколае I, и апофеоз великого жизнелюбия русского народа. Была в них и великая правда о бедственном положении народа, его забитости, унижениях. Эту неподдельную правду Тургенев и считал «главным героем» своих «Записок охотника».

До Тургенева русская литература мало занималась провинциальным помещичьим бытом. Отдельными островками стоят произведения «Недоросль», «Дубровский», «Старосветские помещики», «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», по которым можно судить, в каком невежестве пребывала масса дворянства, какое самоуправство было законом его жизни. «Горе от ума», «Евгений Онегин», «Герой нашего времени» - все эти произведения об узком круге мыслящего дворянства; здесь духовные искания героев возвышали их над пошлыми людьми. «Мертвые души», хотя и затрагивали провинцию и изображали характернейшие типы русских помещиков, все же освещали типы в одном ракурсе: в их отношении к авантюре Чичикова. Главные отношения помещиков с мужиками оставались неосвещенными. Тургенев в романах продолжил линию «Евгения Онегина», а в повестях и рассказах - линию «Мертвых душ». Тургенев показал эти отношения в духе бытового реализма. Крепостники предстали как сословие, живущее примитивной духовной жизнью, окруженное тиной мелочей и предрассудков. Салтыков-Щедрин М.Е.Щедрин почти через полвека в «Пошехонской старине» еще раз укажет на эту культурную диспропорцию в жизни столичного и провинциального дворянства. Собираясь изобразить последнее, Щедрин полагал даже, что он восполняет существенный пробел. Литература недостаточно отобразила крепостнические нравы в их провинциальных, то есть наиболее уродливых формах. Рабовладение накладывало каинову печать и на этих принципалов. Крепостничество здесь лютовало во всей своей разнузданности. Жизнь провинциальных дворян была начисто лишена поэзии, сохранялась одна видимость вежливости, сословных традиций. Жизнь протекала в обжорстве, кураже, похоти и властолюбии.

Всмотримся в образцы тургеневского сарказма.

Ничтожество, не оправдавшее надежд, Андрюша Беловзоров, возвращается в имение тетушки, чтобы доживать здесь недорослем, ничегонеделателем («Татьяна Борисовна и ее племянник»). Каким же истинным артистом выглядит крепостной Яков Турок рядом с этим дилетантом!

Иногда и в уродливой среде обнаруживались силы протеста, появлялись целостные натуры, решившиеся не сворачивать с путей праведных. В жизни есть чистые сердцем люди, и сколько не портит их среда, корысть и нажива, они долго, если не навсегда, остаются самими собой и протестуют, как умеют. Чаще анархично, себе в убыток, погибают, не «отомстив».

Загадочен Дикий барин в «Певцах». До сих пор комментаторы не разгадали ни прототипа этого образа, ни его значения. Но Дикий барин - скорее, прозвище, означает «выломившегося» из своей среды, «лишнего» человека. Он, видимо, наделен буйной силой, а пока мы его видим в роли меломана, вернее, человека, на самом деле любящего песню, жизнь без нее не мыслящего. Сам, наверное, не поет, а слушать любит и умеет.

Были и анархические формы протеста. Такова забубенная жизнь Пантелея Еремеича Чертопханова («Чертопханов и Недрпюскин»).

Особая тема «Записок охотника» - духовные искания наиболее развитой, думающей части дворянского сословия, коснувшейся столичного и заграничного образования. По логике ожиданий, эти возвышающиеся над пошлостью люди должны будут открыто повести вперед Россию. В 1840-е годы уже появились первые серьезные сомнения в способности русского «любомудрия» найти правильные пути к демократизму, чтобы сделать полезное и начать практически действовать. Позднее придут разночинцы, и Базаровы, Рахметовы возьмут на себя эту миссию исканий единства слова и дела.

Итак, особая тема «Записок охотника» - царство идей, без которых не может жить ни одно общество. Тургенев внес важный вклад в развенчание претензий русских Гамлетов ответить на вопрос: «Быть или не быть?» Критическому рассмотрению подверглась, прежде всего, та идеалистическая философия, которая была чрезвычайно популярна среди студенческой молодежи ко,нца 1830-х - начала 1840-х годов. Герой произведения («Гамлет Щигровского уезда») также экзальтирован, как «старая дева» в рассказе «Татьяна Борисовна и ее племянник»). Предмет его страсти - Гегель. Герой поверхностно увлекся этой философией в студенческих кружках при Московском университете, а потом в Берлине.

Позднее героя поглотил русский провинциальный быт. Теперь он стерт, затерян. Замечательно, что он так и не пожелал назваться своим настоящим именем. Он возникает в вечерних сумерках спальни и исчезает, как призрак, на утренней заре. Он сам предлагает казуистическое, насмешливое определение своего второго «я»: некоего уездного Гамлета.

В «Записках охотника», кажется, все герои вышли из рук природы, ее нерушимых законов, а испорчены обществом. Все неприятности - от социальных отношений.

Образ рассказчика в «Записках охотника» очень нужный и активный. Он выступает в нескольких обличиях. То как охотник, сталкивающийся с интересными лицами, когда не важна вовсе его принадлежность к привилегированному сословию, - это случай «естественности» встречи и разговора (таковые его отношения с Ермолаем). То он простой соглядатай встречи, разговора («Свидание», «Контора»). То чувствуется сословная дистанция: он, барин, встречающийся с другими господами, вспоминающий о прежних встречах с лицами, проливающими свет на происходящее («Ермолай и мельничиха»). То рассказчик совершенно растворен в музыке целого («Певцы»). Но всегда он симпатичен, благороден, ближе к крестьянам-праведникам, чем к господам. Он даже берет сторону угнетенных: уговорил «бирюка» помиловать крестьянина, порубившего господский лес, лишь брезгливо относится к Пеночкину. Он, несомненно, - просвещенный «друг человечества».

В жанре повести Тургенев меняет манеру и углубляется в психологию героев, носящих во многом автобиографический характер.

Для повести характерна событийная следственно-причинная связь между героями, которые во взаимных отношениях, поступках, психологических переживаниях «строят» сюжет произведения. Герои должны встречаться, действовать, разговаривать друг с другом. Сторонний наблюдатель здесь мало значит. Или он сам должен себя замешивать в действие на правах героя произведения.

Повести Тургенева 50-х годов свидетельствовали о поступательном развитии мастерства писателя на путях к романам. Но в них часто повторялись мотивы «Записок охотника» с тем или иным их углублением.

«Дневник лишнего человека» (1850) - продолжение «Гамлета Щигровского уезда», один из эпизодов длинной истории пребывания героя в провинциальной среде, когда он - и это главный момент его жизни - «обжегся» на любви. А ведь в этой сфере, именно в любви, люди, ему подобные - Онегин, Печорин, - всегда мучили других. Знаменитая формула «лишний человек» родилась в этой повести Тургенева. Он придал форму дневниковой самоказни героя, но по существу перед нами повесть с развернутыми событиями и характерами. Что же касается повествования от первого лица, то это лучший способ раскрывать повышенную рефлексию героя и заставлять его анализировать каждый свой шаг. Остатки известного эгоцентризма продолжают жить в этом повествовании от «я». Право на самотолкование, прибежище для исключительности - последний его шанс на геройство.

Тургенев первым усилил в «лишнем человеке» его отрицательные черты. Он воспроизвел в Чулкатурине человека, погруженного в рефлексию, но обреченного на духовную, а потом и на физическую смерть. Появилась «умная ненужность». Чулкатурин утверждает: «Во все продолжение жизни я постоянно находил свое место занятым, может быть, оттого, что искал это место не там, где бы следовало». Он чувствовал себя «сверхштатным человеком» и не раз твердил: «лишний, лишний». И фамилия у него какая-то уязвимая: недаром его соперник князь Н* переделал ее в «Штукатурина». В отношениях с женщинами он скорее напоминает нелюбимого, гонимого любовника, а вовсе не мастера разбивать сердца. Истинным львом оказывается князь, а Чулкатурин - в положении амбициозного ничтожества. Таким человеком «с замочком» чувствует себя сам Чулкатурин, человек с большим даром наблюдательности и проницательности, у которого главное теперь - уязвленное самолюбие. Он жаждет найти себя, но он - пустоцвет.

Огромную славу Тургенев снискал как романист уже позднее, за пределами «натуральной школы». С Тургенева и с мыслью о нем началась всемирная слава русского романа.

Тургеневу выпадет честь наполнить форму романа острым идеологическим содержанием. Он перенес в роман те вопросы, которые обсуждались в обществе, прессе, студенческих кружках, были злобой дня, имели захватывающий интерес.

Таким был уже первый роман «Рудин» (1856), в котором автор, «магистр философии», показал в образе главного героя и его студенческих друзей (Покорского, Лежнева) свои впечатления от встреч с Бакунин М.А.М.А. Бакуниным, Белинский В.Г.Белинским, Станкевич Н.В.Н.В. Станкевичем, сих теоретическими и нравственными нормами, их спорами о будущем России. Но главный упор Тургенев делает на вопросе о практической применимости этих мечтаний и высоких слов, о способности усредненного героя быть последовательным в своих словах и делах. И тут обнаруживались катастрофы не только в больших общественных делах, но и в лично-интимных, герой пасует, считает нужным покориться обстоятельствам, делающим его счастье невозможным.

Последующие романы: «Дворянское гнездо» (1859), «Накануне» (1860), «Отцы и дети» (1862) - самые знаменитые из тургеневских романов и, наконец, «Дым» (1867) и «Новь» (1870) отражали этапы демократического, народнического движения, изображали чувства и помыслы людей сменяющихся поколений. Романы ожидались публикой с большим нетерпением: что скажет Тургенев. Он наречен был современной критикой «летописцем русской интеллигенции». Тургенев всегда выступал в спорах как заинтересованное лицо, он искал передового героя времени. Его общая культура, хорошее знание истории русской мысли, ее оттенков, групповых разновидностей, знание европейского движения делали разговор профессиональным, легко устанавливающим в отдельных типах героев их дилетантизм, бесплодность нападок на «материализм», «гегелизм», «нигилизм», а то и обывательский вариант оппозиции всему передовому.

Обычная ситуация в первых романах Тургенева следующая. В обжитой, провинциальный усадебный быт, со своими определенными культурными обычаями, родственными привязанностями вторгается по той или другой причине новый незнакомый человек - продукт самых модных идей и веяний (не обязательно столичных), и он, этот незнакомец, сначала вызывает любопытство и даже симпатии к себе если не всех, то части усадебного общества, удивляет в разговорах своими идеями, требованиями к жизни, а затем разочаровывает своей непоследовательностью, банкротством, расхождениями между словом и делом. Он вызывает критическое к себе отношение и вынужден под тем или иным предлогом покинуть усадебное общество. Буря, возмутившая привычное спокойствие, оказывается мнимой. Нередко в события замешивается некая романтическая история, кончающаяся для легковерных (особенно для молодых барышен) трагедией, разочарованием в своем идеале.

Романы Тургенев И.С.Тургенева в высшей степени лиричны: почти всегда начинаются с описания природы, гармонирующей с настроениями человека. Психологический анализ ведется открытым способом: выражения лиц героев прямо соответствуют их переживаниям. Язык и стиль у Тургенева образцово правильный (в отличие от Гоголя) чистый и ясный, без усложняющих живописностей и красок. Они скупо вводятся лишь в речь крестьян и слуг или выступают в форме каких-либо афоризмов, характеризующих философские прения, но все в меру, все кстати, без навязчивых повторений. Таково, например, знаменитое место в романе, когда увлеченный бесплодным спором с Рудиным домашний зоил, приживала, Пигасов, во всем неудачник, пытается оспорить мнение оппонента, отрицает всякие убеждения, - никаких абстракций, одни факты.

« - Прекрасно! - промолвил Рудин - стало быть, по-вашему, Убеждений нет?

- Нет - и не существует.

- Это ваше убеждение?

- Да.

- Как же вы говорите, что их нет? Вот вам уже одно, на первый случай.

- Все в комнате улыбнулись и переглянулись». А домашний учитель Басистов пожирал глазами Рудина, восторгался его умом, верил ему как откровению. Действие происходит в гостиной богатой помещицы Дарьи Михайловны Ласунской. Она когда-то слыла красавицей, тщеславилась светскими связями, а теперь доживала в поместье, обласканная всеобщим уважением. У нее на руках взрослая дочь на выданье - Наталья, не во всем походящая на мать, искренняя и более глубокая в своих чувствах и мыслях.

Рудин появляется в этом доме до некоторой степени случайно, с поручением от некоего графа-приятеля извиниться перед Дарьей Михайловной, что по обстоятельствам тот не может к ней приехать, как обещал. Приезд Рудина спутывает все карты в доме. На Наталью определенные виды имел молодой помещик Волынцев, но Наталья увлеклась Рудиным. Хорошо знал Рудина только один соседний помещик Лежнев, еще по студенческих годам, когда они оба проходили высоконравственное самовоспитание в кружке Покорско-го (читай Станкевича). Но Рудин все время старался блистать и первенствовать, и Лежнев нескоро раскусил Рудина.

Считается, что прототипом Рудина для Тургенева послужил Михаил Бакунин, тоже студент и член кружка Станкевича. Но в эту версию трудно поверить. Масштаб Бакунина совсем не тот. Человек высокообразованный и деятельный, поражавший своей активностью, он сделался вождем международного анархизма. Конечно, Тургенев никогда впрямую не изображал исторические события и лица.

Время действия почти во всех его романах обозначено, но такую привязку событий следует понимать условно. Художнику Тургеневу важна общая духовная атмосфера времени, в которой будет разыгрываться событие.

Бакунинское в Рудине отчасти можно отыскать в общей идеалистической увлеченности на немецкий лад проблемами нравственного долга каждого человека перед некоторыми вечными сущностями, правящими миром, в оценке роли любви во взаимоотношениях между людьми, значения определенных систем в поведении людей. Хорошо известно, как Бакунин хотел властвовать над умами не только своих домашних и близких, но даже и Белинского, которого втянул на почве неверного толкования гегелевской формулы «все разумное - действительно, все действительное - разумно» в так называемое «примирение с рассейской действительностью». Он диктаторствовал над сердцами своих сестер, в одну из которых был влюблен Станкевич, а в другую - Белинский в период, который Белинский называл «прямухинской гармонией». Ничего этого в романе нет. Рудин, умевший увлечь Наталью Ласунскую необыкновенным складом своих речей, огнем убеждения, перспективами новой жизни, полной духовной свободы, спасовал при первом же затруднении. Дарья Михайловна решительно отвергла предложение Рудина жениться на ее дочери, хотя сама восторгалась его речами.

В знаменитой сцене у Авдюхина пруда, когда Наталья, готовая с ним бежать, в слезах, спрашивает Рудина, что же делать, Рудин отвечает: «...Разумеется, покориться».

Это рудинское «покориться» ничего общего не имеет с бакунинским «примирением» с действительностью. Рудин надолго исчезает, и после скитаний как перекати-поле, попыток заняться каким-либо полезным делом (ирригацией, мелиорацией, учительством) - ни в чем проявить себя не смог и по предписанию управы благочиния препровождался жить под надзор в своей деревне. В галерее «лишних людей» прибавился еще один любопытный образ - Рудин, человек слова и знаний, но не умеющий их применить.

Подобревший к Рудину Лежнев при случайной встрече уверяет, что и Рудины полезны, ибо «слово тоже есть дело». Рудины способны зажигать сердца других - это тоже бесценный дар. Сухой делец, помещик-рационализатор Лежнев с годами начинает чувствовать необходимость рудинского начала жизни. Тургенев, вынесший определенный приговор Рудину в романе, через десять лет попытается героизировать его в масштабах подлинного Бакунина-революционера. В эпилоге сказано, что Рудин инкогнито погибает со знаменем в руке на Парижской баррикаде 1848 года.

Иную проблематику избирает Тургенев в «Дворянском гнезде» (1859), имевшем еще больший успех, чем «Рудин». Роман «Дворянское гнездо» глубже, художественнее предыдущего. Здесь в основу положен один из результатов недавних сложнейших споров «западников» и «славянофилов» о путях России. Время действия в «Дворянском гнезде» - 1842 год, самый разгар споров. Тургенев по всем своим убеждениям, конечно, - «западник» за вычетом неприятия отдельных отрицательных сторон европейской цивилизации, которую он по опыту знал, так как подолгу жил за границей. Он желал все же, чтобы Россия пошла по этому пути цивилизации, чтобы крепостничество было ликвидировано и началась свободная конкуренция, сулящая расцвет личности, предпринимательства, достатка. Поменьше «байбаков» и побольше деловых людей (из споров Лаврецкого со студенческим другом Михалевичем).

В центре романа образ молодого образованного помещика Федора Лаврецкого, слушавшего лекции в Московском университете, но не на гуманитарном, а на физико-математическом отделении, заранее подготавливавшего себя к «дельной» жизни, как ему казалось.

Впрочем, Федор Лаврецкий не чужд был всех увлечений своего времени: смотрел в театре Мочалова в роли Гамлета, романтически влюбился в молодую красавицу, сиявшую в театральной ложе, дочь генерала, Варвару Павловну, и женился на ней. А затем она разбила жизнь. Бывал Лаврецкий в Париже и Берлине, много повидал, слушал лекции ученых, переводил сочинения об ирригации. Чисто русская натура, он к тому же был сыном крепостной женщины, на которой женился его отец. Здоровый, полный энергии, он рвался к делу, Тургенев не показывает самую борьбу «славянофилов» и «западников», а избирает один из конечных ее результатов.

В Лаврецком много такого, что роднит его со славянофилами. Тургенев, вопреки собственным политическим пристрастиям, избирает в качестве героя романа человека чуждого себе, но старается объективно выделить все добрые, ценные качества в нем. В конце концов важна не межгрупповая возня, а практический ее результат для России. А здесь крайности сходились.

В романе выделен образ камер-юнкера Паншина, рьяного реформатора, карьериста, довольно циничного поклонника всего западного. Вслед за своим отцом он хотел бы пойти по пути чистого стяжательства, отбросив мораль и прочие помехи для достижения целей. Паншин - предельно заостренный образ вульгарного «западника». Он назойливо приставал к Лаврецкому с вопросом: «...Что же Вы намерены делать?» Лаврецкий отвечал, учитывая уровень понимания собеседника: «Пахать землю... и стараться как можно лучше ее пахать». Лаврецкий в пух разбил Паншина в завязавшемся споре: «Он доказал ему невозможность скачков и надменных переделок с высоты чиновничьего самосознания - переделок, не оправданных ни знанием родной земли, ни действительной верой в идеал, хотя бы отрицательный; привел в пример свое собственное воспитание, требовал прежде всего признания народной правды и смирения перед нею, - того смирения, без которого и смелость противу лжи невозможна; не отклонился, наконец, от заслуженного, по его мнению, упрека в легкомысленной растрате времени и сил». Это не бравада.

Тургенев показывает не соблазны, которые несет с собой образованный ум для обывателей «дворянского гнезда», а корневое, национальное, русское значение этих «гнезд», усадебной культуры, в которой закладывались основы общенациональных ценностей.

Главной сюжетной пружиной в романе являются личные взаимоотношения Лаврецкого с Лизой Калитиной. Они полюбили друг друга, и Паншин, претендовавший на руку Лизы, оказывается оттесненным.

По мастерству изображения чувств героев, передаче глубокого лиризма их взаимной симпатии, драматизма переживаемых перипетий взаимоотношений «Дворянское гнездо» - одно из самых выдающихся произведений русской литературы. Есть роковое препятствие, мешающее счастью Лизы Калитиной и Лаврецкого. Лаврецкий женат, но он порвал с Варварой Павловной все отношения, когда случайно в Париже узнал о ее измене с любовником-французом. Напряженная коллизия временно ослабевает, поскольку Лаврецкий из газет узнает о неожиданной смерти своей бывшей жены. Чистая и честная Лиза, к тому же глубоко религиозная, не может строить. своего счастья на несчастье другого человека. Она выслушала глубокие признания Лаврецкого в любви к ней, ответила на них взаимностью, но не может сделать решительного шага еще и потому, что видит, как мучается и сам Лаврецкий. Какое-то смутное роковое предчувствие мешает ему поверить, что он может быть счастлив в жизни. И действительно, в час, когда должна была решиться судьба Лаврецкого и Лизы - они должны пойти под венец, неожиданно в его имение приехала Варвара Павловна. Слухи о ее смерти оказались ложными. И вот она, с чувством раскаяния, бросается к ногам великодушного Теодора (так она на французский манер произносила имя Федор). Приехала она не одна, а с прижитой маленькой дочкой Адой, которая должна считаться законной дочерью Лаврецкого. Происшедшее сокрушает Лизу Калитину, и она уходит в монастырь.

Отнюдь не из внешних причин Лиза считала необходимым молиться, исповедываться и приносить покаяния. Она сознавала неблаговидное устройство мира. Уходила в монастырь с сознанием важной цели: «Я все знаю, и свои грехи, и чужие, и как папенька богатство нажил; я знаю все. Все это отмолить надо». А папенька - бывший губернский прокурор, известный в свое время делец, человек желчный и упрямый, о его способах приобретать богатство ходили злые слухи в округе.

Из благородных побуждений - не унижать дальше поверженного человека, а также ради Ады, Лаврецкий говорит Варваре Павловне знакомые уже нам слова «надо покориться». Но эти слова означают здесь не то, что в «Рудине». Лаврецкий по-прежнему считает себя в разрыве с женой, но назначает ей отдаленное имение. Варвара Павловна разыграла сцену благодарности: она из тех женщин, которые по-своему умеют ценить доброту и великодушие.

В романе есть эпилог: Лаврецкий посетил тот монастырь, в который постриглась Лиза, чтобы поклониться ей хотя бы издали. Она прошла близко мимо него и не взглянула, только ресницы обращенного к нему глаза чуть-чуть дрогнули.

Лиза и Лаврецкий по натуре во многом - однотипные люди и казалось, что самой природой созданы друг для друга. Но странное Дело: они постоянно спорят друг с другом. И эти страницы - самые глубокие в романе, и едва ли удовлетворительно объяснены до сегодняшнего дня критикой.

В христовой вере Лизы нет ничего фанатического и аскетического. Естественно и свободно Лиза несет свою веру. Она недоумевает, Что такой хороший человек, как Лаврецкий, не ходит в церковь, не соблюдает праздники. С обыкновенной светской развязностью он просит Лизу помолиться и за него, а она отвечает, что уже молилась, и добавляет: «Напрасно Вы смеетесь над этим». Лиза - такая же «русская душою», как и пушкинская Татьяна. (Дальнейшее развитие этого образа в русской литературе - княжна Мария Волконская у Толстого.)

Вера объединяла господ с крестьянами. Престольные и иные праздники возвышали душу, очищали от греха и скверны, поддерживали милосердие. Лиза и хотела привести Лаврецкого к богу.

Общепринятые слова вежливости, признания Лаврецкого в любви всегда в восприятиях Лизы имеют какой-то высший смысл, словно они адресованы не именно ей, Лизе, а к беспредельной святости, на которой держится мир. Лизе стыдно было за Лаврецкого, что он так равнодушно переносит кончину жены. Недаром она сказала ему, что «он ей страшен», потому что в нем еще много господского, навеянного со стороны, и мало связей с корнями русской жизни, тысячелетним укладом.

Безучастно слоняется Лаврецкий по дому Калитиных, в котором с такой важностью идут приготовления ко всенощной: в столовой, на белоснежной скатерти, уже расставлены прислоненные к стене образа в золотых окладах; старый слуга, в сером фраке и башмаках, чинно прошел не спеша и поставил еще две восковые свечи, перекрестился и вышел. Лаврецкий как-то бестолково спросил: «Не именинница ли кто?» Ему шепотом разъяснили, что всенощную заказали Лизавета Михайловна, то есть Лиза, и ее тетка Марфа Тимофеевна Пестова. Прибыли дьячки и священник, все подошли под благословение. Лаврецкий молча обошелся поклоном, чего удостоился и с их стороны.

Началось облачение, запахло ладаном: «Из передней вышли горничные и лакеи и остановились сплошной кучкой перед дверями» Лаврецкий обратил внимание на Лизу, которая как бы не замечала его и ни разу не взглянула на него. Он видел, что какая-то важная восторженность снизошла на нее. Ему, желавшему сказать что-то веселое, шутливое из бренной здешней жизни, пришлось убраться восвояси.

Перед ним раскрывались страницы вечной книги бытия. Все казалось тленом и пустяковой мелочью по сравнению с тем, что в ней написано.

«Дворянское гнездо» - наиболее лиричный роман Тургенева. Автор оставляет широкое пространство интуитивному, подсознательному в человеческих чувствах, позволяет поступать героям по наитию, когда сами они не всегда понимают смысл своих слов и поступков. Принесен в роман сюжетно мало связанный с ним образ музыканта Лемма. Божественные импровизации этого немца и особенно исполнение сонаты Бетховена создают общую атмосферу в романе, в котором так много любви и страданий и порывов в горние выси.

В тургеневедении сложились два иронических представления: У знаменитого романиста женщины всегда сильнее мужчин, и девушки никак не могут выйти замуж. Может, это отчасти и правда. Но следующий, третий, роман - «Накануне» - (1860) опровергает вышеуказанные суждения. Главный герой романа болгарин Инсаров, занятый мыслью об освобождении своей родины от турецкого ига, - тот сильный человек, который повлек за собой русскую барышню из дворянской семьи - Елену Стахову. Не случайно она предпочла Инсарова восторженному художнику Шубину, ученому Берсеневу, человеку отвлеченно-теоретического склада ума, и обер-секретарю Сената карьеристу Курнатовскому. Елена выходит замуж за Инсарова, отправляется с ним в Болгарию и после его смерти продолжает дело его жизни.

Название романа «Накануне» имеет двойственный смысл. Была «накануне» событий Болгария, подымавшаяся на борьбу против турок и мечтавшая о часе своего освобождения; оно пришло гораздо позднее, в 70-х годах, благодаря помощи русских воинов под командованием генерала Скобелев М.Д.М.Д. Скобелева. Но «Накануне» реформы 1861 года была и сама Россия.

Заглавие еще раз прекрасно передавало способность Тургенева улавливать вопросы современности, откликаться на самое передовое. Но выбор болгарина в качестве героя как бы заслонял русских демократических деятелей. Получалось, что нам еще ждать и ждать своих Инсаровых.

По поводу романа Добролюбов Н.А.Добролюбов написал статью «Когда же придет настоящий день?». Тургенев И.С.Тургеневу показалось, что ведущий критик «Современника» делает слишком произвольные выводы из его романа. Произошел резкий конфликт, статья была все-таки напечатана, а Тургенев вышел из состава редакции «Современника». Долго спустя Тургенев не раз говорил, что его обиды на Добролюбова не имели под собой реальной почвы, статья написана самым добросовестным образом, никаких фальсификаций не содержит и преисполнена искренних похвал.

Конечно, Тургенев знал материал «Накануне» хуже, чем материал, легший в основу предыдущих романов. Схематично обрисованы Инсаров, его подпольная деятельность, друзья-инспираторы, болгары, нашедшие временное укрытие в России. Слишком прямолинейно изображены личные чувства Инсарова и Елены. На эти художественные недостатки романа обращали внимание современные критики самых разных направлений, например А. Григорьев, Писарев Д.И.Д.И. Писарев, Леонтьев К.Н.К.Н. Леонтьев, Михайловский Н.К.Н.К. Михайловский.

Самый выдающийся роман Тургенева - «Отцы и дети» (1862). Здесь мастерство автора-художника выступает в небывалом блеске. Само название ставит на барьер два поколения - людей 40-х годов и «шестидесятников». Носители новых идеалов - студенты, люди молодые, приехавшие в имение стариков на каникулы и принесшие с собой весь жар своих споров, новых философских и нравственных исканий, разогретых в аудиторных и кружковых стычках.

Появление нигилиста Базарова в имении Кирсановых совершенно естественно. Его пригласил отдохнуть в деревне своего отца студенческий друг и поклонник Аркадий Кирсанов, который был свободен в выборе направления убеждений, мыслей, потому что имел возможность выслушать pro и contra по поводу всех теорий. Он выбрал Базарова, но Аркадий - ненадежный друг: при первом же затруднении он свернет на более легкую дорогу, подчинившись условиям и предрассудкам давно уже сложившегося уклада жизни.

В основу «Отцов и детей» легла лично пережитая Тургеневым драма, как всегда, живые впечатления от живых лиц, разумеется, в художественном, преображенном виде, без мелочных претензий на голую копию и памфлет.

Добролюбов как личность, как идеолог, как автор ряда важных для Тургенева статей - вот кто «внушил» ему и идею романа «Отцы и дети», и само, может быть, название его, и круг спорных проблем, и ударные решающие слова и определения («нигилисты», «принсипы»), рисующие характеры спорящих сторон, и возраст героев, и даже некоторые их портретные черты. Конфликт с «Современником» не отвел писателя от злободневных тем, наоборот, навел на них. Тургенев писал не только с живых лиц, а еще и исходя из опыта своего сердца.

В любой работе о Тургеневе мы найдем ряд версий относительно прототипов Базарова и указания на значение для «Отцов и детей» столкновения Тургенева с Добролюбовым. Но указания носят либо слишком общий характер (эпохальное столкновение), либо слишком частное (портретное сходство). Некоторые текстовые сопоставления со статьями Добролюбова делали Н.Л. Бродский и другие ученые, но., не в полном объеме и недостаточно тщательно.

Редакция «Современника» слишком близко к сердцу приняла некоторое портретное сходство Базарова с Добролюбовым (длинный рост, бакенбарды, манера говорить) и слишком превратно истолковала сниженный план всего образа по сравнению с подлинными представителями революционной демократии, усматривая в этом сознательную утрировку и карикатуру на все передовое движение. Правительство начало гонения на «нигилистов» и «поджигателей». Чернышевский и после ссылки считал, что Тургенев «желал мстить Добролюбову, когда писал свой роман». Пеняла Тургеневу за то же самое писательница Вовчек М.Марко Вовчек. Но тогда же, в горячие дни, кривотолков об «Отцах и детях», Писарев не заметил никакой карикатуры в Базарове. Он чистосердечно узнал в образе Базарова свое поколение, современных «детей» и поднял Базарова на щит. В общем, был прав Писарев, история - этот лучший судья - уже произнесла свое суждение о Базарове: он, несомненно, образ положительный. Щедрин в некрологе о Тургеневе, отбросив все прежнее, наносное, высоко оценил его литературную деятельность - наравне с деятельностью Некрасова, Белинского и Добролюбова. Последующая демократия, в том числе и многие народники, также «приняли» Тургенева как своего испытанного, чуткого летописца.

Что же произошло тогда, в самый момент разрыва с «Современником» и в те ближайшие месяцы, когда Тургенев создавал свой роман «Отцы и дети» (задуман в августе 1860 г., окончен в августе 1861 г.)? Только ли отход от демократов, о чем обычно охотно и подробно говорят биографы писателя, или и отход от какой-то своей собственной рутины, о чем можно судить по его творчеству? Ведь Тургенев это сам только что блестяще раскрыл, желая прокомментировать типизм образа Базарова. Исследователи отклонялись в сторону, выстраивали длинные ряды носителей его отдельных черт: тут и демократы Чернышевский, Писарев, и ученые-естествоиспытатели Ножин, Бутлеров, Сеченов, Ковалевский, Менделеев и уездные медики В. Якушкин (брат фольклориста), некто Дмитриев. На Дмитриева указал сам Тургенев, но до сих пор никаких достоверных сведений о нем найти не удалось. Не придумал ли его Тургенев, чтобы отвести от себя наветы в карикатуре на Добролюбова? Один исследователь недавно доказывал, что прототипом Базарова был... Толстой Л.Н.Л.Н. Толстой. Как видим, проблема поставлена давно, но многие из названных выдающихся лиц никакого отношения к генезису образа Базарова не имеют. Никто из них не был так приближен к Тургеневу, никто из них не стоял в центре пережитой им драмы, никто так не концентрировал в себе комплекс основных примет Базарова, как Добролюбов. В тот момент Тургенев по-своему отличал Добролюбова от Чернышевского, его учителя и полного единомышленника. Вспомним слова Тургенева насчет змеи «простой» и змеи «очковой». Сознавая всю условность проблемы прототипов и громадную разницу между гением Добролюбовым и заурядным «нигилистом» Базаровым, мы все же должны искать корни этого образа не вне главного опыта Тургенева, а в той совокупности обстоятельств, событий и впечатлений, которые характеризуют пережитую писателем идеологическую драму.

Если Тургенев ввел в общественное сознание формулы «отцы и дети», «нигилисты», дал понятие о непримиримости раскола между поколениями, очертил приблизительный круг спорных между ними проблем, то основные стимулы написать роман об «отцах» и «детях», внушения, в каком направлении надо идти после «Накануне», он мог обрести именно в статьях Добролюбова, с которым спорил и которого переспорить не смог. В статьях «Физиологическо-психологический сравнительный взгляд на начало и конец жизни» (1858), «Литературные мелочи прошлого года» (1859), «Когда же придет настоящий день?» (1860) заключаются многие лозунги романа «Отцы и дети», предрешены некоторые его ситуации и детали. Тургенев жадно читал эти статьи. Когда они выходили в свет, он был в России, вращался в кругу «Современника», переживал столкновения с Добролюбовым, о которых мы можем судить по скрупулезным записям Чернышевского в «Воспоминаниях» об отношениях Тургенева к Добролюбову и о разрыве дружбы между Тургеневым и Некрасовым.

Слова «нигилизм» и «нигилисты» очень многое характеризуют в образе Базарова. Эти термины ввел Тургенев, и во всех словарях они по справедливости числятся за ним. Но «навел» его на эти слова Добролюбов.

Ряд лет тому назад состоялась дискуссия о термине «нигилизм» между исследователями Козьмин Б.П.Б.П. Козьминым и Батюто А.И.А.И. Батюто. Спорили, кто раньше - Тургенев И.С.Тургенев или Катков М.Н.Катков - употребил термин «нигилизм». Роман «Отцы и дети» вышел в свет в феврале 1862 года в журнале «Русский вестник». Но еще в ноябре 1861 года, имея возможность прочитать роман в рукописи, Катков в статье «Кое-что о прогрессе» употребил термин «нигилизм». Б.П. Козьмин сделал вывод, что одно из решающих слов, которым характеризуется облик Базарова, Тургеневу внушил Катков. Батюто А.И.А.И. Батюто, оспаривая этот вывод, обратил внимание на то, что еще в сентябре того же года Тургенев вручил Каткову рукопись «Отцов и детей» для напечатания в «Русском вестнике»; естественно, что Катков успел ее прочесть и мог позаимствовать у Тургенева хлесткое слово. Но обе спорящие стороны просто забыли статью Алексеев М.П.М.П. Алексеева «К истории слова «нигилизм», опубликованную в 1928 году в сборнике ОРЯС, посвященном памяти академика А.И. Соболевского, в которой среди еще более ранних употреблений этого термина зафиксирован следующий факт: в 1858 году Добролюбов употребил в «Современнике» этот термин в рецензии на книгу казанского профессора Берви В.В. Берви «Физиологическо-психологический сравнительный взгляд на начало и конец жизни». В задачу Алексеев М.П.М.П. Алексеева не входило всестороннее осмысление термина «нигилизм» в связи с генезисом образа Базарова, ученый констатировал только факт его употребления за четыре года до выхода в свет «Отцов и детей» (Добролюбов не дожил до выхода романа в свет).

Широкую жизнь термину «нигилизм» дал Тургенев своим романом. Но перед тем он мог прочитать нечто о «нигилистах» в бездарной книжке Берви В.В. Берви (отца В.В. Берви-Флеровского, известного социолога, писателя-публициста, революционного народника). Добролюбовский контекст в рецензии прямо подводил Тургенева к современной полноте понимания термина, его боевой, полемической направленности. Консерватор и схоласт, отставший от современной науки, В. Берви-старший бросал в своей книжке термин «нигилизм» в лицо молодежи, а Добролюбов подхватил термин и истолковал его в положительном смысле, как знамя «детей».

Трижды по-латыни В. Берви бросал слово «nihilistbi» по адресу тех молодых «скептиков», которые не верят в его алхимико-идеалистическое учение о необходимости «жизненного начала» в теле. Режущую глаза латынь три раза повторил и Добролюбов в своей рецензии, высмеивая бессильную ядовитость Берви против «нигилистов» - скептиков. По-латыни произнести слово «нигиль» Тургенев заставляет и представителя «отцов» Николая Петровича Кирсанова: «...Это от латинского nihil - ничего... это слово означает человека... который ничего не признает». В романе получается, что нигилист - это уже больше, чем просто скептик. И Базаров это подтверждает, он развертывает целую программу отрицания. Но еще перед тем в рецензии Добролюбова уже произошло важное переосмысление понятий. Слово «нигилист» он с симпатией закрепил за молодым поколением и четко провел разграничение старого и молодого поколений и их взаимных несогласий. «Ныне уже не признаются старинные авторитеты, перед которыми благоговеет г. Берви, - писал Добролюбов, - да и вообще авторитеты в деле научных исследований не имеют большого значения». Наслушавшийся Базарова, Аркадий Кирсанов так излагает отцу и дяде его кредо: «Нигилист - это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип». Добролюбов продолжал: «Молодые люди ныне не только парацельсовские мечтания называют, не обинуясь, вздором, но даже находят заблуждения у Либиха, о котором г. Берви, кажется, и не слыхивал, читают Молешотта, Дюбуа-Реймона и Фохта...» Нынешние молодые люди, если уж занимаются естественными науками, то следуют «наиболее смелым и практическим из учеников Гегеля...», то есть следуют за Фейербахом и другими материалистами. (Цензура и Чернышевскому не давала открыто сказать о Фейербахе, и он прибегает к формуле «ученики Гегеля».) В «Отцах и детях» эта связь слов и имен получила такой поворот: Николай Петрович заикнулся, было, чтобы показаться вполне современным: «Я слышал, что Либих сделал удивительные открытия насчет удобрений полей. Вы можете мне помочь в моих агрономических работах; вы можете дать какой-нибудь полезный совет». Базаров резко парировал: «Я к вашим услугам, Николай Петрович, но куда нам до Либиха! Сперва надо азбуке выучиться...» Присутствующий при этом Павел Петрович с сарказмом парировал: «Да. Прежде были гегелисты, а теперь нигилисты. Посмотрим, как вы будете существовать в пустоте, в безвоздушном пространстве...»

В следующей своей статье «Литературные мелочи прошлого года» (1859) Добролюбов Н.А.Добролюбов уже настолько резко и глубоко толковал о расхождении поколений и выдвигал на общественную арену «тип людей реальных, с крепкими нервами и здоровым воображением», которых «пожилые люди» без должных оснований упрекают в «холодности, черствости, бесстрастии», что Герцен А.И.Герцен в Лондоне написал полную тревоги за свое поколение статью «Very dangerous!!!» («Очень опасно!!!»). Но новый базаровский тип «желчевиков» смело шел своей дорогой и занимал место во всех сферах, тесня «пожилых» людей.

Кто же эти юноши и эти пожилые? В «Литературных мелочах» намечен возраст поколений, и он в точности соответствует возрасту «отцов» и «детей» в романе Тургенева. Но сначала Добролюбов Н.А.Добролюбов вспомнил, что были совсем отжившие свой век «семидесятилетние старцы» - реакционеры. В предреформенную эпоху против них объединились пожилые и юноши, жаждавшие обновления и гласности. «Между двумя поколениями, - говорит Добролюбов, опираясь на личный опыт сотрудничества с Тургеневым в редакции «Современника», - заключен был, безмолвно и сердечно, крепкий союз против третьего поколения, отжившего, парализованного...» Но не прошло и года (и это в точности соответствует. фактам, так как Добролюбов пришел в «Современник» осенью 1857 года, а раздоры с Тургеневым начались через год, о чем свидетельствует Ченышевский Н.Г.Чернышевский. - В.К.), как молодые люди увидели непрочность и бесполезность своего союза со зрелыми мудрецами...» С выходом каждой новой книжки журнала все более слабел энтузиазм молодежи по отношению к этим деятелям, которые почувствовали себя как-то не в своей тарелке и не знали, что делать и говорить. Любопытно, что Добролюбов избрал журналистику тем поприщем, на котором испытывался союз двух поколений. Это указывает на то, что Добролюбов мыслил категориями, сложившимися в его столкновении с Тургеневым в «Современнике», «Юноши, - продолжает Добролюбов, - доселе занимавшиеся, вместе со зрелыми мудрецами, поражением семидесятилетних старцев, решились теперь перенести свою критику и на людей пятидесяти и даже сорока лет». Вот и возрастные расчеты поколений, вот перед нами «деды», «отцы» и «дети»: 70 лет, 40-50 лет и 20-25 лет. Тургеневу в это время было за сорок. Добролюбову - за двадцать. В романе «Отцы и дети» Николаю Петровичу Кирсанову сорок четыре года, а Павлу Петровичу - сорок пять. Базаров в два раза их моложе. Это очень простая арифметика, она как-то и принималась в расчет Добролюбовым. И Тургенев не прошел мимо нее, коль скоро поставил к барьеру два последних поколения и обозначил возраст «отцов».

На одной стороне оказался «нигилизм», на другой - «принсипы». И это столкновение мировоззрений четко провел Добролюбов. Он продолжил начатый в предшествующей рецензии разговор, внес новые штрихи в понятие нигилизма. Юноши поняли, говорит критик, что «абсолютного в мире ничего нет, а все имеет только относительное значение». А «вместо всех туманных абстракций и признаков прошедших поколений» они «увидели в мире только человека, настоящего человека, состоящего из плоти и крови, с его действительными, а не фантастическими отношениями ко всему внешнему миру». Базаров также без излишней метафизики решал вопрос о своем собственном прибивании в лоне мира: «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник». «Мне так нравится и баста!» - вот весь сказ Базарова об истине абсолютной. Павел Петрович, пораженный развязностью Базарова, все еще вопрошал: «Вы не признаете никаких авторитетов? Не верите им?» И тот отвечал: «Да зачем же я буду верить? Мне скажут дело. Я соглашусь - вот и все». Так сказать, в «принсипы» не верит, а верит в «лягушек», то есть в «опыт», «дельную истину» верит. Таким образом, сказать, что он ни во что не верит, неправильно, у него просто другие «принципы». Но поскольку это словцо перехвачено противной партией, то он и не воюет из-за слов. Важно только, что они подразумевают под принципами. По существу, и Добролюбов сталкивает принципы двух поколений в своей статье. Набирается определенная сумма «принсипов» старого поколения. Вот один: «Pereat mundus et fiat justitia», то есть пусть гибнет мир, лишь бы торжествовало правосудие. Но ведь под этим «принсипом» можно подразумевать все: и прописную мораль, и равнодушие к ближнему. Пожилые люди, «аристократишки» сгруппировали под «юстицией» некие добродетели старого времени, которые сами же и нарушали: Павел Петрович, этот «Печорин в отставке», разбил свое сердце в.неудачной любви, а верность «принсипам» делает его даже «либералом». Но идеалом для него является кодекс английской аристократии: «Они не отступают от прав своих, и потому они уважают права других», то есть как бы «Credo, quia absurdum est»(«верую, потому что нелепо». - лат.) На «credo» и держится весь старый мир. Только нигилисты не уважают это credo, у них своя теория разумного эгоизма, и вместо «абстракций» они ставят «человека и его прямое существенное благо»; «вот что занимает у них место принсипа».

Вся эта страстно обсужденная в статьях проблема «отцов» и «детей» оказалась вплотную придвинутой к Тургеневу в статье «Когда же придет настоящий день?». Конечно, Тургенева испугали прямые истолкования некоторых сторон в романе «Накануне». Но что еще могло обидеть его в этой статье, которую он потом принял? Мы и сейчас удивляемся и не знаем ответа: все в статье благополучно. Снова, и в который раз, сказано: «...Чутье настоящей минуты и на этот раз не обмануло автора» романа «Накануне». Этот роман - новый шаг вперед после «Рудина» и «Дворянского гнезда». Без подсказок, путем органического развития и внутреннего опыта Тургенев вышел за черту «лишних людей» и начал искать активных героев. Роман «Накануне» получился лишь в виде некоей правильной логической конструкции, отвечающей на вопрос, куда надо идти, но художественно малоубедительным. Это относилось к двум главным героям: болгарину Инсарову и Елене. В романе показаны только приготовления к борьбе, но не сама борьба. В нем нет ни одной сцены, в которой бы во имя «деятельного добра» герои вмешались в привычный ход жизни. Героическая эпопея не получилась, так как автор не ставил или не захотел поставить героев лицом к лицу с самим делом, с партиями, с народом, своими единомышленниками, вражеской силой, правительством. Все это звучало упреком у Добролюбова. Мы «ждем, - писал он, - чтобы нам хоть кто-нибудь объяснил, что делать». Итак, подана мысль о будущем романе на тему «что делать?». Известно, что роман Чернышевского написан с полемическим подтекстом по отношению к «Отцам и детям», где и Базаров показан вне борьбы, хотя он реальный герой, важная веха на пути к «русскому Инсарову», восставшему против «внутренних турок». Тургенев «Что делать?» не написал, но он написал «Отцов и детей». А относительно последних есть проникнутая пафосом политической борьбы, или, как тогда писали, «силой приподнимающей», последняя подсказка Добролюбова писателю. Ее-то и было всего тяжелее пережить Тургеневу: для ее выполнения, то есть чтобы сделать дальнейший шаг после «Накануне», надо было самому переродиться, принять в качестве добра многое из того, что в поколении Добролюбова и «нигилистов» он только что отверг, порывая с «Современником». Борьба русского Инсарова с внутренним врагом предстоит во много раз труднее. И все же залоги победы есть, герои придут: «...старая общественная рутина отживает свой век, - писал Добролюбов, - еще несколько колебаний, еще несколько сильных слов и благоприятных фактов, и явятся деятели!» Добролюбов знал молодое поколение таких скептиков, нигилистов, работников на благо человека, противников рутины, которые расшатали веру в старые «принсипы». Само общество взялось за воспитание этих людей. Нигилисты - не отдельные чудаки, это дети времени, неодолимого исторического процесса, являющиеся повсеместно, по всей России. Ясно, что они отрицают только старое, но за ними все новое. Все и везде, а не только в химии и естествознании. Они - политическая сила будущей России. «Везде и во всем заметно самосознание, - продолжал Добролюбов, - везде понята несостоятельность старого порядка вещей, везде ждут реформ и исправлений, и никто уже не убаюкивает своих детей (!) песнею о том, какое непостижимое совершенство представляет современный порядок дел в каждом уголкеРоссии. Напротив, теперь каждый ждет, каждый надеется, и дети (!) теперь подрастают, напитываясь надеждами и мечтами лучшего будущего, а не привязываясь насильно к трупу отжившего прошедшего. Когда придет их черед приняться за дело, они уже внесут в него ту энергию, последовательность и гармонию сердца и мысли, о которых мы едва могли приобрести теоретическое понятие.

Тогда и в литературе явится полный, резко и живо очерченный образ русского Инсарова».

Лучше, чем эти слова Добролюбова, ничто не могло навести Тургенева на то, что он должен делать как писатель. Сказано, где искать героя и в чем политический смысл его резкого и живого характера. Тургенев выполнил веление времени - он создал образ Базарова.

Но, выясняя от большого до малого личную ситуацию, в которой Тургенев мог создать роман «Отцы и дети», мы не должны упрощать проблему о прототипах его образов. Конечно, он «описывал» не только себя и не только Добролюбова. Его герои не были гениями. Тургенев убрал, например, по совету Анненков П.В.П.В. Анненкова, первоначально имевшиеся в романе упоминания о Пальмерстоне и Кавуре тсак о предметах споров Базарова с Кирсановым, слишком намекавшие на статьи Чернышевского и Добролюбова, в которых обсуждались эти западные деятели. Он сознательно уходил от явных малохудожественных соответствий подобного рода. Тургенев в конце концов рисовал средних людей, массовые типы борющихся поколений, вглядываясь в бесконечные дали живой жизни.

Вернемся к образу Базарова. Мы не должны обольщаться тем, что в нем отразились некоторые добролюбовские черты и что Базаров побивает Кирсановых во всех спорах. Как исторически ни подкреплены проповедуемые им идеи и ни оправданы его жесты самоуверенности, все же в образе много натянутого, и дело тут не в Тургеневе, который не во всем к нему расположен. Мы сами не должны быть расположены к нему целиком. Базаровское отрицание не знает границ, оно способно погубить все живое. На почве такого нигилизма ничего не вырастает, кроме анархизма, произвола, безнаказанности. Кирсановы, какими бы хлипкими либералами они ни выглядели, как бы «песенка» их ни была спета, многими нитями связаны с цивилизацией, имеющей вековые традиции и общечеловеческий опыт.

Увлечение Базарова Одинцовой и есть та неискоренимая естественность, «натура», которая всегда должна быть присуща человеку. Человека нельзя приравнять ни к жуку, ни к лягушке, ни к «винтику» - природа не простая «мастерская». И природа нуждается в гуманном к себе отношении.

Считается, что два последних романа - «Дым» и «Новь» - несовсем удались Тургеневу. В большей мере это можно сказать о романе «Дым». Тут нет представителя молодежи, исповедующего передовые идеи, сами идеи оказываются «дымом». Тургенев приходит к пессимистическим выводам, что никто в России: ни герой романа Литвинов, дюжинный либерал, «постепеновец», ни Потугин, «западник», желающий России чисто буржуазного прогресса, не поведут Россию вперед.

Роман «Новь» посвящен народническому движению и снова наполнен внутренним оптимизмом. Молодежь рвется к свету, правде: Надеждин, Марианна, - тем беспощаднее выводятся пореформенные верхи: Сипягин и Калломийцев. Один прикрывает свою реакционность, другой откровенно ее проповедует. Отнюдь не сторонник революции, Тургенев сочувствует умеренному народнику Соломину, прагматисту, умеющему ладить с рабочими и хозяевами. Соломин ищет коммерческие компромиссы между хозяевами и рабочими, участия последних в прибылях. Но образ Соломина нуждается в широкой трактовке с учетом исторического опыта России за протекшее столетие. Прагматика на социалистической основе, акции и кооперации - не такой уж фальшивый путь.

Правда, во времена Тургенева первоочередной задачей были не хозяйственные проблемы, благоустройство трудящихся, а свержение самодержавия. Осуществить это можно было только революционным путем. Самое ценное в романе - сочувствие молодежи, трагизму ее судьбы, жертвенному пути. Вот почему, когда Тургенев умер, среди разноголосицы оценок его значения раздался голос представителей революционного народничества. В некрологе, написанном Якубович П.Ф.П.Ф. Якубовичем-Мелыпиным, говорилось, что современное молодое движение благодарно Тургеневу, считает его своим летописцем и не осуждает за роман «Новь». Тургенев выдержал свою главную роль, которую взял на себя, начиная с романа «Рудин».

С самого начала своей литературной деятельности Тургенев И.С.Тургенев тянулся к «новым людям». Огромное влияние оказал на него Белинский. Недаром свой лучший роман «Отцы и дети» Тургенев посвятил Белинский В.Г.Белинскому и завещал похоронить себя рядом с ним. Из Франции прах Тургенева был доставлен в Петербург и погребен на Волковом кладбище поблизости от могилы Белинского.

Иван Александрович Гончаров

(1812-1891)

Современники с легкой иронией поговаривали о медлительности, с которой работал Гончаров И.А.Гончаров-писатель; в десятилетие по роману. Правда, Гончаров уверял, что все три романа им были задуманы сразу как своего рода трилогия еще в конце 40-х» годов. В это трудно поверить, но основания так считать есть. Ведь «Сон Обломова» был опубликован отдельно, как «физиологический очерк», в 1849 году. К тому же году относятся первые наметки характера Райского, главного героя «Обрыва». Трилогия, впрочем, не очень органически вяжется в сознании читателя: все же «Обыкновенная история» (1847), «Обломов» (1859) и «Обрыв» (1869) - три разных романа. Но они написаны методом критического реализма. И первый из них, «Обыкновенная история», - вообще первый русский роман в прозе, с присущими классическому русскому роману XIX века компонентами. Перехвативший потом у него пальму первенства тургеневский «Рудин» появится только в 1856 году. А «Обыкновенная история» стала примером органической спаянности системы героев, пейзажных зарисовок, общего тона романа, чего не было в «Кто виноват?» Герцен А.И.Герцена, например, появившемся в то же время. Белинский буквально носился с новым именем в литературе, Гончаровым, и расхваливал его в печати и на литературных встречах со знакомыми. Об этом вспоминал сам Гончаров, на всю жизнь оставшийся как бы данником Белинского, громко сказавшего доброе слово о его первом детище.

Привлекательной стороной «Обыкновенной истории» было то, что в романе высмеивались изжившие себя отвлеченно-романтические представления о жизни. Это было в духе «натуральной школы». Роман приобретал программное значение.

Самой интересной частью романа являются диалоги молодого племянника Александра Адуева со своим дядей, Петром Ивановичем Адуевым, преуспевающим фабрикантом. Дядя высмеивает восторженность, претенциозность провинциала-племянника, его неумение сообразовывать намерения со средствами. Племянник же возмущается холодным, расчетливым умом дяди, у которого нет никаких «священных» верований, упований. Белинскому нравились эти диалоги, он их хвалил, видя в них великолепную демонстрацию разницы между романтиками-идеалистами 30-х годов и людьми более трезвого склада, появившимися в русском обществе в 40-х годах. Впрочем, Белинский В.Г.Белинский не делает из Адуева-младшего символа русских идеалистов 30-х годов, в свое время споривших о Шеллинге, о Шиллере, стоявших бесконечно выше Александра Адуева, человека чисто житейских интересов. Равно и фабрикант Петр Иванович Адуев - «овсе не воплощение реальных («дельных») нравственно-этических требований, выдвигавшихся в статьях Герцена, Белинского 40-х годов. И все же столкновение двух поколений, двух пониманий жизни как-то соотносилось с борьбой против романтизма, дилетантизма, которая велась в то время. В этом была своего рода актуальность Романа. Суть «Обыкновенной истории» не сводится к схеме, вырисовывающейся в спорах «романтика»-племянника и «реалиста»-дяди. Когда-то Петр Иванович Адуев был таким же романтиком, как и его племянник. Но жизнь помяла ему бока, «образумила», и он нашел свой путь. Постепенно и Александр Адуев начинает повторять своего дядю. Во второй свой приезд в Петербург он уже сильно меняется, никакой мечтательности не признает, у него одни деловые соображения.

Для философского углубления романа важное значение имеет образ Лизаветы Александровны, жены Петра Ивановича. Ее вздохи слышны при самых громких похвальбах мужа своими успехами и о том, каким магическим кругом забот он осчастливил свою жену. Но Лизавета Александровна не чувствует себя счастливой. Не хватает истинной любви, не хватает духовной пищи. Вся жизнь ее расписана по логической схеме, предложенной мужем. Она обрадовалась приезду племянника, увидела в нем свободную, не испорченную еще душу. И при всех конфузливых поражениях племянника в спорах с ее мужем она открыто или подсознательно всегда на стороне племянника. Она завидует блаженству его веры в чудеса жизни. В тот самый момент, когда и Адуев-племянник начинал похваляться: «Я иду наравне с веком: нельзя же отставать!» - Лизавета Александровна тяжело вздыхала. Ей эта дорожка уже знакома. Над философией двух преуспевающих меркантилистов возвышается философия жизни Лизаветы Александровны. Но она жертва, она не может отстоять свои взгляды, порвать с мужем, не принимать племянника в доме.

Не совсем правдоподобно Гончаров намекает в конце романа, что Петр Иванович Адуев усомнился в правильности избранного им пути и сам захотел свернуть на дорогу сердечности и гуманности. Белинский заметил это намерение автора и говорил, что в «мантии практической философии» Адуева-старшего оказалась большая прореха. Достоверность такого переворота во взглядах сомнительна. Критик выражал при этом некоторое недовольство, что, превращая Александра Адуева в бездушного чиновника, Гончаров как бы закрывал поднятый им большой вопрос о «романтиках жизни». Белинский не прочь был бы посоветовать автору романа сделать своего героя хотя бы «славянофилом». Критик хотел сказать, что с «романтиками» еще борьба не окончена, они способны перевоплощаться, принимать новый вид.

Гончаров, однако, сделал свое дело с успехом. У него показано всевластие действительности над людьми, он решил проблему совершенно в духе житейской правды, в духе «натуральной школы».

Затем последовала пауза в его творчестве.

В 1852 году Гончаров отправился на два года в кругосветное плавание на фрегате «Паллада» в качестве секретаря адмирала Путятина. Он много повидал, был в Англии, Сингапуре, Китае, Вьетнаме, Японии, глубоко познал жизнь русских служивых людей, матросов, офицеров. Увидел и капиталистическое хищничество, показную английскую филантропию. В английских колониях и полуколониях царило настоящее рабство: «Англичане не признают эти народы за людей...» Гончаров негодует по поводу продажи англичанами опиума китайцам.

Выросшее из этих заметок целое произведение, внушительный том «Фрегат «Паллада»« (1855-1858) до сих пор звучит остро и современно. Произведение написано прекрасным языком, дает много впечатляющих картин, образ целых стран, вступивших на путь исторического развития.

Но главный вклад Гончаров И.А.Гончарова в русскую литературу помимо «Обыкновенной истории» составляют два наиболее известные его романа: «Обломов» и «Обрыв».

«Обломов» кажется предельно простым и ясным произведением, содержание и смысл которого легко обозначить фразой: помещик-лежебока, ничего не делает и бесславно умирает от удара. Вспоминается при этом, что Добролюбов Н.А.Н.А. Добролюбов в статье «Что такое обломовщина?» назвал роман Гончарова «знамением времени», т.е. весьма злободневным, имеющим важное общественное значение. Роман появился в канун отмены крепостного права в России, именно того уклада, который порождает Обломовых. Сами названия «Обломов», «обломовщина» намекают на нечто распавшееся, обломившееся, рухнувшее, «обломки» некогда прочного рода, кондовой старины. Эти броские названия-определения заучиваются, как формулы-ключи, для объяснения некоторых черт образов «лишних людей» в русской литературе, которые при всей одухотворенности и умении вызывать к себе интерес читателя оказываются уязвимыми: в них господствует «обломовщина»См.: Цейтлин А.Г. И.А. Гончаров. М., 1950. С. 172-175.. Добролюбов провел эти сопоставления Обломова с Онегиным, Печориным, Бельтовым, Рудиным...

И все же что такое Обломов и «обломовщина»? Изображенный в романе Гончарова художественный тип как-то целиком не «сливается» с породившим его укладом. Он оказывается «знамением» более глубокого явления. Что-то от Обломова переходит к каждому ленивому, апатичному тунеядцу, привыкшему жить на чужой счет, и даже к человеку дельному и со стремлениями, который, однако, с годами теряет самого себя, кончает халатом, ничегонеделанием, иждивенчеством. Обломов не просто смешной тип, осужденный во мнении читателя, Обломов - это еще и диалог героя со своей совестью, уступчивость и компромиссы, трагическое неумение преодолевать трудности, предпочтение обходных, легких путей, которые, однако, ведут к гниению заживо. В сущности что-то тревожное заключено в этом сложном образе: Гончаров создал образ вечной назидательной ценности, большого философского смысла, такой же емкой общечеловеческой значимости, как Гамлет, Фауст, Дон-Кихот. Недаром Толстой Л.Н.Л.Н. Толстой 16 апреля 1859 года писал Дружинин А.В.А.В. Дружинину, и слова эти дошли до автора романа: «Обломов - капитальнейшая вещь, какой давно, давно не было. Скажите Гончарову, что я в восторге от «Обломова». <...> «Обломов» имеет успех не случайный, не с треском, а здоровый, капитальный и невременный...»Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 60. М., 1949. С. 290. Обломов - это не только расчеты со своим временем и определенным социальным укладом, но и обнажение великой тайны жизни: произведение обязывает к долгим и сложным раздумьям человека над собой.

Роман появился целиком в первых четырех номерах «Отечественных записок» за 1859 год. Он сразу же породил несколько восторженных журнальных откликов. Особенно важной была статья Н.А. Добролюбова в «Современнике» под названием «Что такое обломовщина?». Дано гениальное истолкование романа. Сам Гончаров был чрезвычайно доволен статьей Добролюбова. Он делился впечатлением от нее с Анненков П.В.П.В. Анненковым в письме 20 мая 1859 года: «Взгляните, пожалуйста, статью Добролюбова об «Обломове», мне кажется, об обломовщине, то есть о том, что она такое, уже сказать после этого ничего нельзя»Гончаров И.А. Собр. соч. Т. 8. М., 1955. С. 323..

«Обломов» Гончарова, по словам Горький М.М. Горького, - один «из самых лучших романов нашей литературы»Горький М. Собр. соч. Т. 24. М., 1953. С. 475., и автор его встал в ряд выдающихся классиков русского реализма.

Сложная творческая история романа отразилась на его стилевой целостности, и можно выделить в «Обломове» две манеры письма. Не случайно сам Гончаров предупреждал 4 декабря 1859 года Л.Н. Толстого: «Не читайте первой части «Обломова», а если удосужитесь, то почитайте вторую часть и третью: они писаны после, а та в 1849 году и не годится»Гончаров И.А. Собр. соч. Т. 8. М., 1955. С. 303.. Конечно, автор судил слишком строго, преувеличивая стилевую разницу между отдельными частями романа.

Первая часть романа, включая и «Сон Обломова», представляет собой развернутый «физиологический очерк» в духе традиций «натуральной школы», с заметными следами влияния Гоголь Н.В.Гоголя. Дворянин до этого обычно красовался в литературе как продукт столичного воспитания, человек возвышенной духовной жизни. Худо ли, хорошо ли, но Онегин, Печорин, Бельтов, Рудин - исключительные натуры: у них высокие духовные потребности, сама способность мыслить, страдать была даром свыше, предполагала глубокое внутреннее содержание. Основная сфера, где проявлялись их незаурядные способности - область сложных любовных отношений, имела традиции определенной культуры чувства, умение выражать самые тонкие душевные движения. Словом, все эти герои приподняты литературой над пошлой повседневностью. Сущность их типизма не в том, что они принадлежали к «барству», а в том, что отличало их от «бар», вырывало их из цепких сословных объятий, делало их людьми возвышенных интересов. Гоголь почти не коснулся жизни «высшего света», жизни мыслящей дворянской верхушки, ее столкновений с пошлостью, ее переживаний «горя» от собственного «ума». Гоголь показал «старосветских помещиков», всех этих провинциальных Иванов Ивановичей и Иванов Никифоровичей, живущих примитивной, растительной жизнью, «без всякого ума». На таком же уровне бездуховности, мелочных интересов показаны дворяне в «Ревизоре» и в «Мертвых душах».

Но Гончаров решил соединить в своем Обломове оба полюса. Он наделяет Илюшу Обломова естественными в его возрасте стремлениями и любознательностью, благодаря которым он мог бы развиться, окрепнуть, стать незаурядным человеком. Он переезжает в Петербург, начинает служить, составляет проект реорганизации имения, что-то читает, над чем-то размышляет, задумывается о своем предназначении в жизни. С детских лет нормально расти ему мешает «обломовщина»: лучшие его порывы пресекались, исподволь и прямо его учили тунеядству, и в результате «неумение одевать чулки кончилось неумением жить».

Гончаров показывает, что зло крепостничества преследует человека от самого его рождения и что его следы заметны во всех порах жизни и помыслах героя. Литература проходила обычно мимо финала жизни героя. Безрезультатным оказывается последний порыв Онегина к обновлению, сухой справкой о смерти Печорина по его возвращении из Персии оканчивается бурное кипение страстей, столь захватившее читателя, уезжает из города с разбитым сердцем Бельтов, куда-то в глухие провинции исчезает Рудин (если не считать позднее приписанного конца, где Рудин погибает на парижских баррикадах). Гончаров был первым, кто охватил в своем повествовании всю жизнь героя, и читатель видит все стадии его умирания заживо. Время действия «Обломова» - 1843-1851 годы. В «Сне Обломова» герою семь лет. Было учение в пансионе старика Штольца, затем в Москве, потом двенадцать лет петербургской жизни. В начале романа герою тридцать два - тридцать три года, следовательно, он родился около 1810 года и умер на сорок первом году жизни. Эпилог переносит нас на пять лет вперед, в 1856 год, когда в России «все закипело» и Гончаров засел за окончание романа. Наступило самое время для суда над «обломовщиной».

Изображая духовные искания своих мыслящих героев, литература до Гончарова вскользь касалась причин их ничегонеделания. Барство не шло в укор Онегиным и Печориным. Лишь промелькивало, но не ставилось во главу угла замечание доктора Крупова из «Кто виноват?» Герцена, брошенное в лицо Бельтову, о том, что все его дилетантские метания, поиски дела и места в жизни объясняются очень просто: у Бельтова есть родовое имение Белое Поле, есть крепостные, солидные доходы, избавляющие его от необходимости самому добывать хлеб на пропитание. А отсюда и» необязательность серьезной работы. В обрисовке Обломова Гончаров на первое место поставил не идеи, не духовные порывы и искания героя, а его принадлежность к ничегонеделателям. И именно «барство» в романе выведено скрупулезно, всесторонне, во всей своей «физиологии». Владельцы рабов оказываются рабами своих прихотей, ничтожных интересов, превращаются в бездуховных существователей, труд для них - проклятие.

Связи Обломова с предшественниками выглядят пародийно, как измельчание и извращение их качества. В том и сила романа, что в нем выведен не односторонне гиперболизированный тип, а живой человек, не лишенный свободы выбора - быть ему или не быть. И он с полным сознанием выбирает «не быть», искренне удовлетворяясь тем, что «небытие» наступит не сразу, а в далеком будущем. Он больше всего рад тому, что от него не требуется никаких усилий сопротивления в данную минуту. Гамлетовский вопрос «быть или не быть?» обретает своеобразную обломовскую редакцию: «теперь или никогда», и оказывалось - только «не теперь». Самый «обыкновенный» оборот получает решение этого «вечного» вопроса.

В романе много соизмерений человеческих качеств Обломова не только по сравнению со Штольцем и Ольгой, но и в самоистязаниях героя, которые звучат нешуточно и во многом обращены к читателю. Широкий охват жизни в романе позволил провести героя через многие испытания. Если тут и не было разнообразия событий, то, по крайней мере, не было недостатка в сложных размышлениях. Мы все время чувствуем, что, изображая множество комических ситуаций, Гончаров ведет серьезный разговор о судьбе своего героя. Пусть Обломов не состоятелен в действиях - к этому сведется окончательная горькая правда романа, но ни Штольц, ни многие другие в романе и вполовину не знали той внутренней работы духа, на которую способен Обломов. Конечно, есть маленький иронический оттенок в словах, которые мы процитируем, - не следует забывать, что все патетическое применительно к Обломову имеет и должно иметь сниженный характер. И все же - весьма похвальная черта в человеке, который, «освободясь от деловых забот», любит «уходить в себяи жить в созданном им мире»: «Ему доступны были наслаждения высоких помыслов; он не чужд был всеобщих человеческих скорбей. Он горько в глубине души плакал в иную пору над бедствиями человечества, испытывал безвестные, безыменные страдания, и тоску, и стремления куда-то вдаль...» Обломов только напрасно думал, что это та самая «даль», куда увлекал его Штольц. Над миром пошлых людей да и над самим Штольцем Обломова возвышали слезы, которые текли по его щекам: «Случается и то, что он исполнится презрением к людскому пороку, ко лжи, к клевете, к разлитому в мире злу и разгорится желанием указать человеку на его язвы...»

Но самые сильные страницы в романе те, где герой показан в борьбе внутренних его начал. Не всегда Обломов все сваливал на «обломовщину», кое-что брал и на себя. Слабовольный, но достаточно совестливый Обломов испытывал, особенно по ночам, наедине с самим собой, страшные порывы отчаяния. Он «просыпается, вскакивает с постели, иногда плачет холодными слезами в безнадежности по светлым, навсегда угаснувшим идеалам жизни, как плачут по дорогим усопшим, с горьким чувством сознания». Так или иначе, подобный вопрос должен вставать перед каждым человеком, который не просто живет, но спрашивает себя, «зачем жить». Обломов - это вечная боль по бесцельно прожитой жизни: может быть, такова «вечная» формула сущности этого типа. То, что досталось Обломову для мучения, мучило уже когда-то героев Пушкина, Лермонтова и их самих, мучило Гоголя, который тоже призывает юность забирать с собой в будущее как можно больше хорошего и благородного и не дать душе очерстветь и погибнуть под «дрязгом и сором». Обычно считается, что только сильные духом герои Достоевского способны на суд совести и самоказнь. Но вот Обломов. Мучается этим вопросом человек, совсем далекий от того, чтобы, вообразив себя Наполеоном, взяться за топор. «Зачем жить» - касается каждого человека. Сколько ни спускайся с вершин, где стоят Гамлеты, Манфреды, Фаусты, - вопрос этот извечен, и от каждого зависит, как он ответит на него: «теперь или никогда...».

Контрастом инертному Обломову в романе служит деятельный Штольц. При всей внешней подчеркнутости этого контраста образ Штольца раскрыт Гончаровым неглубоко.

Критика давно отмечала неудачу автора в том, что Штольц у него не русский, а немец. Как говорится, проблема контраста из области историко-социальной переводится в область «крови»: традиционно считалось, что немец - человек деловой, скопидом, хороший хозяин, управляющий. Недаром много разных Христьан Хри-стианычей служило по русским имениям и драло с русских мужиков семь шкур для барина, а восьмую - для себя. Еще у Пушкина в «Пиковой даме» Германн, честолюбец, положивший себе задачу разбогатеть, - немец. Гончаров постарался сблизить Штольца с Обломовым: Штольц не чистый немец, мать у него русская, отец - управляющий соседним имением, и Обломов первоначально обучался в пансионе Штольца-старшего. Но все это не ослабляет многих натяжек, которые вытекают из главного: почему русскому лежебоке Обломову непременно должен противостоять немец? Ведь Гончаров уже в «Обыкновенной истории» вывел деятельного русского фабриканта Адуева-старшего. Вот ему и противостоять бы Обломову. Позднее Гончаров в «Обрыве» откажется от немцев: роль Штольца займет русский лесопромышленник Тушин. Немецкая кровь в Штольце избавляет автора от глубокого исследования русских представителей, «партий действия» в связи с экономическими, социальными и политическими процессами в стране. А к тому времени, когда Гончаров вернулся к работе над «Обломовым», можно было немало сказать нового об этих дельцах. За десять лет много воды утекло. Штольц - определенный шаг назад после Адуева-старшего. Это особенно заметно в той контрастной роли, которую он теперь должен играть по отношению к Обломову и «обломовщине».

Неубедительно звучат неоднократные декларации Гончарова о Штольце: «Он шел твердо, бодро: жил по бюджету, стараясь тратить каждый день, как каждый рубль, с ежеминутным, никогда не дремлющим контролем издержанного времени, труда, сил души и сердца». Он должен быть воплощением жизни по отношению к Обломову: сам жил и учил его, как жить. Но живой личности из Штольца, несмотря на претензии быть таковой, не получилось. Оказывалось даже, что та сторона, которой он повернут к Обломову, была лучшей стороной, и он всецело ей обязан Обломову. Штольц добр, ласков, предупредителен, как того требует само обращение с Обломовым, добрым и нежным человеком, никому не делающим вреда. Является ли Штольц таким со всеми, с теми, например, золотопромышленниками, коммерсантами, с которыми его связывает дело, конкуренция?

Неожиданные появления Штольца на квартире Обломова - все это, как говорили древние, явления «бога из машины», чтобы толкнуть действие. Штольц спасает Обломова от разорения. Но подлинного жертвенного участия Штольц в его делах не принимает. В нем самом на каждом шагу проглядывает Обломов. Ведь ничего из его проектов - увезти Обломова или за границу или в свое имение - не получилось. Он только бодрит Обломова, обещает что-то сделать - и все бросает на полдороге.

Штольц светится не своим светом: он ярок в меру того, что перебрасывается на него от Обломова, человека с задатками и душой, но инертного. Штольц - это машина, методически работающая. Он напичкан добродетелями, чтобы во всем покрасоваться перед Обломовым, во всех случаях быть «на высоте». Но цельного характера, его души мы не видим. Он деятелен, в меру цивилизован, знает рациональные принципы хозяйства и даже ценит Бетховена, он вежлив, но никогда не увлечен. Все для него - средство, а не цель. Он и Ольгу оставляет с поручением увлечь Обломова, вызволить в светские гостиные, а остальное Штольца не интересовало. Штольц трудится ради самого труда, а высшего идеала он не имел и не подозревал, что идеалы нужны. Над целью жизни он никогда не задумывался. Штольц все делает только для себя, философские вопросы общего благосостояния его не интересуют.. Его размышления идут по замкнутому кругу. Его устраивала простая тавтология: жизнь - это жизнь, труд - стихия жизни, следовательно, надо трудиться, деньги должны приносить деньги, обогащаться ради богатства. Штольц - типичный делец, знающий только непрерывность роста капитала. Дальше он не заглядывает.

Но и самый труд Штольца Гончаров в сущности обошел стороной. Так и не сказано, чем же, собственно, занимается Штольц, в чем состоят коммерческие тайны его деятельности, психология его труда. Где Штольц радовался, где огорчался? Об этих сторонах мы ничего не знаем.

Ольга - новое связующее звено между Обломовым и Штольцем. В этом образе заложено великое испытание для обоих героев. Намерение автора заключалось, видимо, в следующем. Ольга - совсем не пара Обломову, и их взаимоотношения должны лишь углубить представление читателя о мере пассивности Обломова и его испуга перед жизнью. Он совсем не «светский лев», какими были на поприще любви его предшественники в литературе. Истинной парой она должна была оказаться для Штольца, ибо она - натура активная, человек высшего здравого смысла, самообладания, и ее давняя дружба со Штольцем должна перейти в любовь.

Но образ Ольги до сих пор остается спорным. Обычно образ Ольги хвалят, и Добролюбов высоко его поставил как созвучный времени, так как в Ольге хорошо выразилась суть эмансипации женщины, попытки самостоятельно решать свою судьбу. Считается, что не только Обломов оказывается ниже ее высокой, самоотверженной и требовательной натуры, но неожиданно оказывается ниже ее и Штольц, так как Ольга не знает остановки в развитии, она «никогда не устанет жить». И уготованный ей Штольцем комфорт и безмятежность вызывают у нее сначала тревогу, а потом и назревающий протест. Таким образом, Ольга осуждает «Обломовку» дважды: разглядев ее в характере Обломова, а затем и у своего мужа Штольца. Именно это особенно понравилось Добролюбову, тем более что он не соглашался с поспешным выводом Штольца: «Прощай, Обломовка, ты дожила свой век!» Добролюбов упрекал автора: нельзя торопиться хоронить «обломовщину».

Что-то недоговоренное об Ольге остается с первого ее появления. Мы узнаем, что она - сирота, живет у тетки, но никакого истинного контакта, откровенности между ней и теткой нет, все строится по принципу «сказано - сделано»: прогулки, посещения магазинов, покупки, театр. Тетка лишь зорко следила, чтобы Ольга нашла выгодную партию. Обломов всерьез не принимался. А в остальном - полная свобода. Но «свобода», не имеющая ни цели, ни содержания: мы не знаем ни круга чтения, ни интересов Ольги. Мы знаем лишь любимую ее арию, которая понравилась и Обломову. Какой-то изящный дилетантизм, если не тот же обломовско-штольцевский, лежит на всех ее занятиях. Потому Ольга долго кажется «сделанной» по какой-то заранее заданной мысли автора. Живым существом она выглядит лишь в сценах своих свиданий с Обломовым на даче. Особенно сушит образ Ольги «задание» Штольца увлечь Обломова, словно Ольга должна играть роль какой-то приманки. Да и сама она слишком искренне поверила в эту филантропическую любовь. Порывая отношения с Обломовым, она раскрывает карты: «Я узнала недавно только, что я любила в тебе то, что я хотела, чтобы было в тебе, что указал мне Штольц, что мы выдумали с ним. Я любила будущего Обломова! Ты кроток, честен, Илья: ты нежен... голубь; ты прячешь голову под крыло - и ничего не хочешь больше; ты готов всю жизнь проворковать под кровлей... да я не такая: мне мало этого, мне нужно чего-то еще, а чего - не знаю! Можешь ли научить меня, сказать, что это такое, чего мне не достает, дать это все, чтобы я... А нежность... где ее нет!» Последние слова малоправдоподобны в устах женщины: разве нежность вовсе не имеет цены, и так ли уж она везде? И так ли уж на последнем месте? Не с нее ли начинается любовь, не она ли основа этого стихийного чувства: это и внимание, и забота, и высокая оценка человека. Вокруг нежности группируются все другие качества любви. Нежность - самая сильная сторона женского характера. Подделаться под нее нельзя. Может быть, потому так мало удавались в литературе образы «эмансипированных» женщин, что они «эмансипировались» от нежности.

Но, к счастью, Ольга не целиком женщина головного пафоса. Все больше в романе раскрываются права ее сердца. Ольга не всегда наделена самообладанием, подчас теряется перед неожиданными трудностями - и это усложняет образ, делает его художественно убедительным.

Совершенно неинтересны ее отношения со Штольцем до увлечения Обломовым. Их редкие встречи напоминают отношения брата и сестры, живущих в разных домах. В отношениях с Обломовыми она поступает сначала как педагог или во всяком случае как человек, преисполненный гордого сознания: «...она укажет ему цель, заставит полюбить опять все, что он разлюбил... Он будет жить, действовать, благословлять жизнь и ее». Ольга чувствует себя в роли врача, спасающего больного: «возвратить человека к жизни - сколько славы доктору, когда спасет безнадежного больного». А спасти нравственно погибающий ум, душу - честь еще большая. Такая любовь-миссия чрезвычайно увлекает и вдохновляет Ольгу. Но тут еще слишком много Штольца, сухого расчета, несмотря на все женские средства увлечь Обломова.

Такой же финал намечается и во взаимоотношениях Ольги со Штольцем. Характерно, что после разрыва с Обломовым она встречается со Штольцем снова за границей - на улице, мимоходом, в модном магазине, то есть на чужбине, опять на «немецкий лад», а не дома, в саду, не в уединении, располагающем к любви и интимности. Ольга уже знала, что женщина по-настоящему может любить только в первый раз. Худа ли, хороша ли, но ее первая и последняя любовь была - Обломов. На прогулках в Швейцарии Штольц «ходил за ней по горам, смотрел на обрывы, на водопады», следил «втайне зорко, как она остановится, взойдя на гору, переведет дыхание», окинет «взглядом местность и оцепенеет», забудется в созерцательной дремоте - «и его уже нет перед ней». Только когда он пошевелится, напомнит о себе, скажет слово, она испугается, иногда вскрикнет: явно, что забыла, тут ли он или далеко, просто есть ли он на свете. «Нет, нет у ней любви к Штольцу, решила она, и быть не может!» Она любила Обломова, любовь эта умерла, цвет жизни увял навсегда! У нее только дружба к Штольцу, основанная на его блистательных качествах, потом на дружбе его к ней, на внимании, на доверии.

Вот тут ее сердце невольно должно вспоминать о «нежности», по сравнению с которой ничто все «блистательные качества». «Боже, в каком я омуте! - терзалась Ольга про себя. - Открыть!.. Ах, нет! Пусть он долго, никогда не узнает об этом!» Но обманывать, заискивать, воровать в чувствах она не хотела. Она рассказала о прогулках с Обломовым, о парке, о своих надеждах... о ветке сирени, даже о поцелуе... умолчала лишь о душном вечере в саду, «вероятно, потому, что все еще сама не знала, что за припадок с ней случился тогда». Штольц с легкой насмешливостью и самоуверенностью поблагодарил ее за исповедь и облегченно сказал: «Боже мой, если бы я знал, что дело идет об Обломове...»

Неискоренимая вера Ольги в то, что она «не устанет жить никогда», столкнулась с прозаической неутомимостью Штольца. Она все больше начинала казаться Ольге пустой. Ольга не испытывает никакого восхищения от штольцевского делячества. «Ее смущала эта тишина жизни, ее остановка на минутах счастья...» Но как она ни старалась сбить эти мгновения периодического оцепенения, в душе оставались смущение, боязнь, томление, какая-то глухая грусть, неслись «какие-то смутные туманные вопросы в беспокойной голове». Штольц посвящает ее в свои дела, не ограничиваясь узким кругом семейных забот, а Ольга «с мужественным любопытством глядела на этот новый образ жизни, озирала его с ужасом и соизмеряла свои силы».

Соизмеряла силы, конечно, для будущей борьбы со Штольцем. Снова вставал вопрос о смысле жизни. А Штольц в это время спокойно подрезал крылья мечте: «мы не титаны», мы дети «общего недуга человечества»; и как бы «сожалительно и с участием» продолжал: «Мы не пойдем с Манфредами и Фаустами на дерзкую борьбу с мятежными вопросами, не примем их вызова, склоним головы и смиренно переживем трудную минуту..:» Штольц прячет голову под крылышко, как Обломов. Ястреб-Штольц вдруг оказывается голубем!

Историческое значение «Обломова» велико. Это была отходная русскому дворянству накануне реформы 1861 года, и, как уже говорилось, в этом смысле роман «знамение времени». Гончаров И.А.Гончаров сам понимал, что сила его романа «в полноте и оконченности целого здания». «Мне явился, - писал он Льховский И.И.И.И. Льховскому из Мариенбада 14 августа 1857 года, - как будто целый большой город, и зритель поставлен так, что обозревает его весь и смотрит, где начало, середина, отвечают ли предместия целому...»

Гончаров создал тип Обломова не только исторического, но и общечеловеческого значения. Сам писатель, скромно оценивая свое дарование, тем не менее приходил к мысли, что ему удалось не только воплотить целую эпоху социальной жизни и судьбу отдельного человека, но и создать образ, у которого существует духовное, наследственное сродство с образами, созданными Шекспир В.Шекспиром, Сервантес С.Сервантесом, Мольер Ж.Б.Мольером, Гете И.Гёте, и типами «нашего Пушкин А.С.Пушкина, Грибоедов А.С.Грибоедова и Гоголь Н.В.Гоголя, включительно» (статья Гончаров И.А.Гончарова И.А. «Лучше поздно, чем никогда». Критические заметки, опубл. в 1879 г.). Гончарову было свойственно сознание, что его Обломов принадлежит к вечным образам мировой литературы. Писатель не берется досконально разъяснить это «загадочное», «любопытное» «сродство», но историко-литературная наука может доискаться до этих» связей. Гончаров подает поводы к таким смелым умозаключениям. В той же статье «Лучше поздно, чем никогда» он рассуждал: «Этот мир творческих типов имеет как будто свою особую жизнь, свою историю, свою географию и этнографию, и когда-нибудь, вероятно, сделается предметом любопытных историко-философских критических исследований. Дон Кихот, Лир, Гамлет, леди Макбет, Фальстаф, Дон Жуан, Тартюф и другие уже породили в сознаниях позднейших талантов целые родственные поколения подобий, раздробившихся на множество брызг и капель. И в новое время обнаружится, например, что множество современных типов вроде Чичикова, Хлестакова, Собакевича, Ноздрева и т.д. окажутся разнородностями разветвившегося генеалогического дерева Митрофанов, Скотининых и, в свою очередь, расплодятся на множество других и т. д. И мало ли что открылось бы в этих богатых и нетронутых рудниках!»Теперь перейдем к роману «Обрыв». Давно укоренилось представление об «Обрыве» как о произведении, написанном на спаде творчества Гончарова, целиком полемическом, направленном против демократического движения 60-х годов XIX века, за что оно и было резко отрицательно встречено современной радикальной критикой, и Салтыков-Щедрин М.Е.М.Е. Салтыков-Щедрин обрушился на него с негодующей статьей.

Но вот что удивительно, кто рано или поздно непредвзято прочитывал «Обрыв», никогда не раскаивался в этом. Наоборот, «Обрыв» читается из поколения в поколение. Он и сейчас издается массовыми тиражами. «Обрыв» - классическое произведение русского реализма. Его герои - Райский, Вера, Марфинька, бабушка Татьяна Марковна Бережкова - близки сердцу читателей, такие же спутники их духовной жизни, как и герои других, самых выдающихся произведений русской и мировой литературы. В «Обрыве» люди разных эпох и континентов находят для себя что-то интересное, побуждающее к чувствам и мыслям, высоким и важным.

Ситуация, изображенная в «Обрыве», связана с переходом роковой черты во взаимоотношениях двух влюбленных молодых сердец, когда «он» и «она» ищут себя друг в друге и ищут «новую правду» жизни, которая, как им кажется, должна быть лучше «старой правды» родителей. И тут решается вопрос: весь ли отдается человек этим новым связям и поискам, вместе ли, рука об руку, молодые пойдут по избранному пути или охватившее их чувство окажется миражом, «новая правда» - книжной схемой, без корней, без основы. И эти споры Веры с Волоховым, с Райским, бабушкой особенно интересуют молодых читателей: есть в судьбе Веры нечто трепетное, касающееся всех людей. Само столкновение двух правд - «старой», бабушкиной или, как принято говорить, дедовской, и «новой» - это вечные вопросы бытия. Какое поколение его не испытывало и не решало, иногда запутываясь во внешних противоречиях, иногда доискиваясь до действительно нового, хотя не все то ново, что молодо, а в «старой правде» есть мудрость веков, всечеловеческий опыт, отринуть который нельзя. Споры «шестидесятников», которыми насыщен «Обрыв», уже канули в вечность, а роман живет, потому что огромная сила Гончарова-художника делает чудеса, заставляя верить в жизненное правдоподобие всех его образов и картин. Неторопливая тщательность в воспроизведении психологических глубин переживаний героев насыщает роман нестареющим «человековедческим» материалом, который имеет познавательное и нравственное значение.

Комбинации «старого» и «нового» в «Обрыве» проходят в жестком разделении миров: бабушка, все ее знакомые, здесь же и Вера, и Райский, с одной стороны, и всем им противостоящий Марк Волохов. Но Вера - плохой союзник «старого»: она переходит на сторону Марка. Райский тоже не из приверженцев старины, скорее друг всего «нового». Старое разрастается в целый обособленный мир, волнами расходящийся от бабушки к Марфиньке и Викентьеву, через Ватутина к Пахотиным, Беловодовой и даже к Тычкову, ко всей дворянской, чиновной округе с губернатором, священником, собираемым по праздникам за общим столом. Но потрясен этот мир двумя неожиданными взрывами со стороны Райского: страстной тирадой в салоне Беловодовой против «незнания» жизни и о том, откуда деньги идут для роскошной жизни, и выпадом против самодура Тычкова на обеде у бабушки. Эти два взрыва напоминают о глубинных основах русской жизни, о тех противоречиях, о которых Гончаров особенно не распространяется, но самый намек на них серьезен.

Гончаров использовал счастливый художественный прием изображать социальные проблемы через «страсти». Процессы любви и ненависти, по справедливому замечанию Гончарова, «что бы ни говорили, имеют громадное влияние на судьбу и людей и людских дел». Знаменательна оговорка: «чтобы ни говорили...». Кто это говорил, кого Гончаров имел в виду? Конечно, некоторых «шестидесятников», которые голой публицистикой чуть не засушили литературу. А Гончаров пошел путем широкого охвата жизни и решал все проблемы через «страсти». Так поступали тогда и Достоевский, и Толстой, только они были смелее: сами идеи превращали в страсти.

«Обрыв» следует причислить к тем романам, в которых организует все действие не один герой, а само течение жизни. В романе рассказано несколько параллельных или вставленных одна в другую историй. В нем сталкиваются и борются разные концепции жизни. У каждого главного героя есть на этот счет своя точка зрения. Гончаров внес вклад в построение самой сложной и самой великой формы русского «полифонического», т.е. многоголосого, романа, заняв достойное место после Достоевского и Толстого.

Особенную прелесть роману придает пластичность картин. Наблюдательность писателя, умение изваять живое явление подметили еще Белинский и Добролюбов. Но Боткин В.П.В.П. Боткин в письме к Фет А.А.А.А. Фету, которое тот процитировал в своих воспоминаниях в связи с «Обрывом», нашел удачнейшее слово - «изобразительность». И верно, именно «изобразительность» у Гончарова поражает даже во внешних картинах. Вспомним, как описано сонное царство в жаркий день в приволжском городе, как артель плотников набожно «обедает» своей тюрей, как кружится голова у Райского от невинных прикосновений Марфиньки. А иногда «изобразительность» в отдельном метко поставленном слове, раскрывающем целый мир отношений, - объяснение Викентьева в любви Марфиньке при луне в саду: «Вот что соловей наделал».В первоначальных вариантах романа образ Райского был центральным. Потом Райского потеснил Волохов. Но Волохов оказался отрицательным типом. И вот мы снова возвращаемся к Райскому, которого в целом следует принять за положительного героя.

Какая же сестра не захотела бы иметь такого участливого брата? У Райского удивительный талант нравиться, быть добрым человеком, он никому не делает зла, а это уже само по себе достоинство. Он влюбчив и жаден до жизни, умеет эстетически все облагораживать, мучиться чужим горем, помогать другим в беде. И пафос негодования против гнета и пошлости у него неподдельный. Это осталось в его натуре от того «серьезного» героя, правдолюба или «художника»« каким он был задуман вначале.

Ни один «положительный» образ «лишнего человека» - ни Бельтов, ни Рудин - не выписан с такой тщательностью, с психологическими перепадами настроений, ревности, увлечений, иногда даже эгоизма в домогательствах ответного чувства, так аргументированно в речах, так разносторонне, как Райский. Он остается неповторимым, никем не заслоняемым, самим по себе, весьма оригинальным героем, без которого осиротела бы русская литература. Он не носитель какого-нибудь тезиса жизни, теории, запрограммированного задания, он само явление жизни, он - в каждом, в тысячах мечтателей, у которого в характере многое подобное есть, но не все получается. И Райские всегда верят в жизнь, ее красоту и знают, что их доброта сгодится, нужна людям.

Райского в его воспитательной миссии упредили: Вера оказалась уже духовно «пробужденной» и в его услугах не нуждалась. Но ни в одном русском романе так много, так обстоятельно и всесторонне мужчина не объяснялся в своих чувствах к женщине, как в «Обрыве». Это целая наука жизни. Не одно поколение молодых читателей упивалось этими страницами.

Райский, несмотря на неумение найти себе дело, - жизненно более устойчивый образ в романе, чем другие. Он не укладывается в какое-нибудь «десятилетие». Но он и не отсталый человек. Его замечательные человеческие качества вообще не имеют цены: они нужны для самой жизни.

Патетический финал романа, когда Райский рвется из-за границы домой и ему слышится зов бабушки, Веры и «исполинской» Другой «бабушки», России, не такая уж надуманная риторика, как может показаться. Не будем гадать, какое бы «дело» Райский нашел себе в России, но он пережил важный акт духовной драмы, ему надоело быть «скитальцем», сама любовь к родине - высокий катарсис, конец неприкаянности. Гончаров хочет вернуть Райскому Место, отнятое у него Волоховым. Подъем духа у Райского - не пробуждение от «обломовского» безделья, а результат эпохи 60-х когда каждый искал себе дело. Разрешить эту «квадратуру круга» Гончаров был бессилен, но какой-то реванш в пику Волоховым он в Райском задумал. Роман и кончается символикой, каким-то светлым прозрением будущего.

Имя героини романа - Вера - выбрано, видимо, не случайно. Вера в «Обрыве» - замыкает образы героинь-праведниц в литературе 60-х годов. И пожалуй, эта Вера самая сложная среди других и самый живой и достоверный образ. Вера у Гончарова вобрала в себя черты тургеневской Лизы Калитиной: повышенная нравственная требовательность, религиозность - последняя черта неожиданно усложняет образ после укоренившегося шаблона, когда «эмансипация» непременно подразумевает атеизм. От Ольги Ильинской из «Обломова» к ней перешло желание перевоспитать предмет своей любви, но многое оказалось сложнее: с Обломовым о чувствах не очень разговоришься, а здесь целые сражения: Волохов - противник твердый - он сам во многом пробудил Веру, сам других переделывает. Венцом представлений о решительной девушке была Елена из тургеневского романа «Накануне».

Но Вера в «Обрыве» определенно превосходит всех своих предшественниц целостностью натуры, тем, что в нее так много вложено внутреннего жизненного содержания, здравого ума и чувства; в ней все преломляется через переживания, через сложный психологический процесс. Ее предшественницы просто кажутся схемами, неживыми людьми. Короленко В.Г.В.Г. Короленко, сравнивая Веру с героиней романа «Накануне», писал: «Она понятнее, живее, индивидуальнее тургеневской Елены: в ней ярко чувствуется то, что переживало тогдашнее «молодое» поколение»Короленко В.Г. Собр. соч. Т. 8. М., 1955. С. 260..

Вера намного живее Ольги Ильинской. В одной из сцен Ольга рассуждает перед Обломовым о том, как она вольна выбирать, кого ей любить, кого не любить: ей хорошо в данный момент с этим человеком - она и счастлива с ним и его любит, а будет ей хорошо с другим - она полюбит его и уйдет к нему. Каким книжным холодом веет от этих отнюдь не женских рассуждений! Разве так бывает в жизни? Конечно, Гончарову нужно было изложить «программу» поколения. И Вера Павловна в «Что делать?» такова.

Камнем преткновения в чувствах Веры к Волохову как раз оказалось его бездумное отношение к ней как к человеку. Марк видел только «свободу», «новую правду», а Вера хотела дознаться, что же остается за этим «нигилизмом» от того хорошего «старого», которое умело освящать отношения любви, поддерживать прелесть чувств «бессрочных», то есть верность и вечность. Тут не было простого опасения Веры за свою добродетель - она бы пожертвовала ей: ведь «эмансипация» касается частью великого целого, которое называется человеческой личностью. «Эмансипация» уравнивает лишь в правах, но не уничтожает различий между мужчиной и женщиной. Вера понимала, что значит для нее роковая черта, какие на нее ложатся заботы: она женщина, потом, может быть, мать. В ее рассуждениях нет и тени консерватизма, а есть голос живой жизни, тревоги за нее. Другие романисты доводили своих героинь только до грани самых важных вопросов, но в глубины жизненных коллизий не входили. Девушки у Тургенева «никак» не могут выйти замуж. Только Толстой начинает касаться вопроса, какой же может быть жизнь в браке, семейная, до старости глубокой.

Волохов застал Веру в состоянии, когда она своим умом дошла до отрицания многих отживших верований, обычаев. Она никогда не жила растительной жизнью Марфиньки и не мирилась со смешными и нелепыми традициями, как бабушка. Волохов затронул сначала ее пытливость, затем увлек ее своими «тайнами», рассказывая о «новой правде», «новой силе» и вызвал к себе ее сочувствие как к гонимому человеку, сумевшему соединить слово и дело. Эти два встречных потока симпатий, когда каждый нашел себя в другом, и еще мотив сострадания - глубоко верные наблюдения Гончарова-реалиста, этим автор придал правдивость всему течению дальнейших встреч героев и нарастанию симпатии. Вере сразу показалось, что и она нашла себе дело, что она достойная собеседница нового, поразившего ее ума, страдальца за правду. Не очень уклоняясь в область книжных основ ее убеждений, Гончаров намекает, однако, что ум Веры развит и чтением, что она приобщилась к книгам Фейербаха, спорила со священником по разным вопросам.

Вера пытается обратить Марка к «вечным» вопросам. Ей даже кое-чего удается достигнуть, начиная с внешнего благообразия, которому герой стал следовать и подчиняться. Как шелуха, слетают с него дерзкие бравады; он оставляет мальчишеское лазание через заборы по огородам и садам, невыносимый тон в разговорах. Он стал выслушивать других, именно ее, стал доступен здравой аргументации. Вера почувствовала себя окрыленной победой, и этот экстаз влюбленности, горение «погибельной красоты» разом уловили в ней бабушка и Райский. Вера почти не скрывает от Райского своих чувств к другому. Марк соглашается с некоторыми ее доводами, идет на «уступки», чтобы было венчание, брак, как у всех людей. Вера убеждалась в плодах своих усилий, хотя Марк неохотно шел на компромиссы, скрывая про себя, каких душевных колебаний и мук ему все это стоит. Он словно шел против совести, уж во всяком случае против своих убеждений.

Героиня верила в силу своей любви. И эта черта - глубоко правдивая у Гончарова, знатока женского сердца. Неверно утверждают некоторые ученые, что Вера влюбилась в Марка, а не в его идеи. Такое разделение искусственно. Нет, Вера влюбилась и в его идеи, она была подготовлена, чтобы в них влюбиться. Его идеи пришлись ей по душе, она только хотела их лучше к себе приспособить, придать им приемлемую форму, подвести под них жизненную основу, облагородить. Почти всегда любовь так и протекает у людей - на взаимном процессе сближения, незаметных, самопроизвольных уступках. Гончаров это хорошо знал. Другие ученые возводят еще одну искусственную перегородку: Марк одолел ее сердце, но не ум. Гончаров показывает, как на разных стадиях взаимоотношений героев с обеих сторон участвуют и ум, и сердце. Вера заявляет Марку: «Я слепо никому и ничему не хочу верить, не хочу!» Гончаров использовал важный прием: теории Марка даны большей частью в пересказе Веры, как она их понимает. И видно, как всей полнотой чувств и мыслей поддерживается диалог героев.

И вот роковая встреча в овраге - и катастрофа. Как «ошиблась» Вера, в чем «вина» Марка?

Последний разговор шел в сердцах, и в любой «любви-ненависти» есть свое сожаление о потраченных силах и капля надежды, что все снова вернется. Вера только крикнула: «Марк, прощай!», и - он обернулся. Ему показалось, что его зовут, а ей показалось, что он «воротился», «понял», «наконец», принял ее условия: «О, какое счастье, боже, прости!» Конечно, это «показалось», - шепнулось ей изнутри, она хотела его вернуть, а для Марка ее голос был зовом «оттуда», откуда он уже ничего не ожидал и думал, что все потеряно. Гончаров в этой сцене, в ясновидении чувств, подымается на уровень Достоевского и Толстого. Какая ошибка и какая трагедия, и как заложена эта ошибка в самой сущности чувств! Сердце готово верить: в мгновение Марк стал «лучше», а простой «ее» возглас обрел магическую силу.

Присутствие в романе Волохова определенно обостряет все частные конфликты между героями, они выглядели бы без него блеклыми. Ведь то, что гротескно проявляется в Марке, есть в какой-то мере в Райском, в бабушке. На сером провинциальном фоне отдельные их высказывания выглядят такими же нарушениями нормы, чудачествами, а то и бунтами. Райский легко сходится с Марком, еще до встречи с Верой, и им есть о чем поговорить. И Татьяна Марковна, узнав об их ночной беседе, приютила в доме страшного «Маркушку». А как вырастает «столбовая дворянка» в гневе против Тычкова: ведь это только ее удар «справа» по все той же тупости, которую теребит и громит Марк «слева». Печать загадочности в похождениях Марка кладет ретушь и на образ Веры: что означают ее исчезновения, ее тайны, «вздрагивающий подбородок», когда Райский донимает ее вопросами; какая скрытая работа духа происходит в ней, над чем она так смеется, не поясняя причины смеха на словах. Скрытая тайна о прошлом живет и в душе бабушки.

В финале романа автор заставляет Веру «переродиться», отказаться от «новой правды», от права жить своим умом и возвращаетпод крылышко бабушки. Этот искусственный конец неправдоподобен психологически. Автор заставляет поверить нас, что Вера теперь не Вера, она будет безвольным существом при Тушине, только женой, мелкой филантропкой, разменявшейся на малые дела, и никогда не спросит у него: «А что же дальше?» - и он простит ей грех и никогда не попрекнет. Тушин, как и Штольц, не Фауст, не Манфред, он далек от «завиральных идей», зная свое прочное дело. Чего доброго, Вера проникнется его делячеством и засядет за его приходо-расходные книги. Но ведь это тоже дело. И еще какое!

Воплощением «идиллии», прикрывающей даже собственную трагедию жизни, является бабушка Татьяна Марковна Бережкова. В ее фамилии скрыт тихий намек на тот «берег», которого надо в жизни держаться и к которому надо грести в случае беды. Бабушка оберегает очаг, обычаи, она рачительна в хозяйстве, заготовляет впрок внучкам приданое. Образ ее усложняется важными оттенками, которые сообщают ей энергию, устойчивость в жизни, правдоподобие. Она умна умом традиций и достойная оппонентка новоприбывшего Райского; даже, может быть, отчество «Марковна» бросает свет и на способность понять неуемного Марка Волохова (иначе зачем такая «перенаселенность» сходными именами в одном романе?), ведь она сама насквозь видит Тучковых и то, какими неправдами обросла защищаемая ею «старая жизнь». А признание в молодом «грехе» вообще взрывает представление о традиционной бабушке, включает ее в водоворот страстей, схожих с теми, которые чуть не погубили Веру. Именно отсюда и протянута раньше всех рука помощи Вере: «мой грех». В том и «мой», что в юности Татьяна Бережкова полюбила того, кто был ей не «парой», против воли родителей, по тогдашней «новой правде», по выбору своего сердца и ума. И что же? Прожила ведь бабушка весь век своим умом и на других хватило. Она должна была придумать с Ватутиным тот самый компромисс на всю жизнь, который теперь навязывается Вере с Тушиным.

Здесь, конечно, автор позволяет себе большой произвол. Гончаров понял, что «старая бабушкина правда» должна быть подкреплена ее подновленным вариантом. Отсюда союз бабушки с Тушиным.

Тушин - предприниматель, капитализирующийся помещик, представитель не обороняющейся патриархальности, как бабушка, а самой что ни на есть русской «партии действия». Гончаров верит, что новые экономические отношения в России выдвигают деятелей, способных начисто упразднить болтунов Волоховых, сделать их просто ненужными. В Тушине есть энергия действия и в то же время Русская самобытность, идущая от дедов, целостность, немногословность, отсутствие рисовки, делающие его человеком, который всегда чувствует себя «дома», на своей «почве». Тушин стал новым, логически центральным героем, к которому сводятся все линии романа.

Тушин не просто владелец лесов, за которыми бережно ухаживает, с выгодой их продает. Он, обзаведясь английской лесопилкой, пытается играть роль заволжского Роберта Овена (т.е. Оуэна), искателя каких-то братских, на общих паях основанных отношений со своими рабочими. Он строг и справедлив, бережлив, но не прочь и покутить с друзьями, чтобы весь город «дрогнул». Последнее - уж чисто русская размашистость. Когда-то в замыслах Гончарова политик сменил художника, потом нигилист - политика, теперь нигилиста должен сменить предприниматель, организатор труда.

Сейчас, когда мы по-новому начинаем относиться к бизнесу, предпринимательству, экономическим основам жизни, может быть, более доброго слова заслуживает образ Тушина у Гончарова и Соломина у Тургенева. Это - люди дела, не простые приобретатели и накопители, они думают о рабочих, об общих с ними прибылях, а следовательно, о богатстве и мощи России. Из Тушиных и Соломиных выросли со временем Рябушинские, Морозовы, Мамонтовы, Путиловы, Столыпины... Пора подумать о патриотической и гражданской сущности русского предпринимательства, которого почти обошла своим вниманием русская литература.

Сергей Тимофеевич Аксаков

(1791-1859)

Наряду с писателями, непосредственно вышедшими из «натуральной школы», было еще много и таких выдающихся реалистов, которые сложились на большом отдалении от «школы». Но и они объективно подтверждали неодолимость реалистического направления, все более и более укреплявшегося в литературе. В этом отношении, может быть, самым красноречивым примером служит творчество Аксаков С.Т.С.Т. Аксакова, автора особенно замечательных произведений - «Семейная хроника» (1856) и «Детские годы Багрова-внука» (1858).

С.Т. Аксаков прожил долгую жизнь, но лишь в конце поприща занялся художественным творчеством, которое быстро вывело его в первые ряды «гоголевского направления» и вызвало одобрительные отклики критиков самых различных ориентации, в том числе Чернышевский Н.Г.Чернышевского и Добролюбов Н.А.Добролюбова. Но путь к этому успеху у Аксакова был сложный и противоречивый. До указанных знаменитых произведений Аксаков считался вне большой литературы. Знал о нем узкий круг писателей. В 10-20-х годах он подвизался на театральном поприще, писал критические статьи о водевилях, проходных пьесах Коцебу, Мейнау, поддерживал дружбу с Шаховский А.А.А.А. Шаховским, Загоскин М.Н.М.Н. Загоскиным, актерами Дмитревским, Шушериным. Во многом эти деятели олицетворяли вчерашний день русского искусства. Подлинным подвигом Аксакова было выступление в споре об игре Мочалова и Каратыгина в середине 30-х годов, в споре, можно сказать, историческом в борьбе за русский национальный театр; Аксаков, как и Белинский В.Г.Белинский, принявший участие в споре, предпочел гениального Мочалова.

Долгое время Аксаков служил в цензуре, занимался педагогическими проблемами. Но жизнь в столицах мало его привлекала. Ему была по сердцу сельская усадебная жизнь, с ее внутрисемейными интересами, рыбной ловлей и охотой. Помнились родная Уфа, богатая природа Оренбургского края. Странными, на первый взгляд, показались его два сочинения: «Записки об уженьи рыбы» (1846) и «Записки ружейного охотника» (1851) - «аполитичное» творчество, идеализирующее быт помещиков-крепостников. Но Гоголь Н.В.Гоголь, Тургенев И.С.Тургенев, а также Некрасов Н.А.Некрасов, а затем и Толстой сразу заметили подкупающую искренность писателя, умение не только любить природу, но и проницать в ее тайны, спокойно, неторопливо, пластически воспроизводить ее красоту, гармонию, облагораживающее влияние ее на человека. Аксаков раскрывал таинства окружающего мира, подымаясь до полных любви и наблюдательности «портретных» зарисовок рыб, зверей, их повадок и нравов, их «говора». Эти показания очевидца, конечно, в какой-то мере восходят к жанру «физиологического очерка». На самом же деле Аксаков открывал новые перспективы художественного творчества. Хотя в этом состязании человека с природой победителем оказывались воля, упорство, выучка человека, уженье и охота имеют воспитательное значение для человека: он должен не только торжествовать над природой, но и беречь ее. Перед «царем-природой» вставали проблемы высшего разряда, как мы бы теперь назвали экологические проблемы.

Была доля правды в словах историка литературы Скабичевский А.М.А.М. Скабичевского: «Аксаков представляет собою единственный и исключительный экземпляр писателя, который прямо и непосредственно от ложного классицизма, минуя романтизм, перешагнул к натурализму «гоголевской» школы»Скабичевский A.M. История новейшей русской литературы. СПб., 1893. С. 203.. Но конец этой фразы нуждается в уточнениях.

Аксаков любил и уважал Гоголь Н.В.Гоголя, дружил с ним, использовал некоторые его приемы творчества, но представителем «гоголевской школы» не был. И с Гоголем во многом был не согласен, с его мистическими увлечениями. В этом пункте он расходился со своими сыновьями-славянофилами Константином и Иваном. И сам славянофилом не был. В оценке Гоголя стоял ближе к Белинскому, не разделяя, впрочем, его демократизма и некоторых «крайностей» в требованиях к литературе.

«Семейная хроника» и «Детские годы Багрова-внука» также подавали поводы упрекать автора в слишком объективистском, некритическом освещении патриархально-поместного уклада. А в советской критике десятилетиями клеили ему ярлыки как идеолога крепостнического строя, чуждого какой-либо формы «дворянского покаяния»См. первую объективно честную книгу об Аксакове: Машинский С. С.Т. Аксаков Жизнь и творчество. М., 1983. С. 6, 7 и др..

Не учитывалось то обстоятельство, что Аксаков воспроизводит восприятия действительности детским сознанием. Это сознание и очерчивает круг впечатлений и явлений, которые ему запомнились. Самым важным семейным преданием было переселение дедушки Степана Михайловича Багрова из Симбирской губернии, где вдруг стало ему тесно в родовой вотчине, на новые места, в Оренбургскую губернию. Затем описывается характер дедушки, ближайшие родственники, женитьба молодого Багрова (то бишь отца С.Т. Аксакова) и жизнь в Уфе. В «Семейной хронике» всего пять глав. А в «Детских годах Багрова-внука» (самого Сергея Тимофеевича Аксакова) - уже не воспоминания о детстве, когда события невольно освещаются в двойном аспекте и чувствуется присутствие взрослого рассказчика, а делается попытка органического воспроизведения самого детского сознания. И тут, хотя и больше глав, - все они в кругозоре детского сознания. Сначала у мальчика пробуждаются отрывочные представления о мире, затем они приобретают некоторую цельность (мать, отец, сестра, няня). Но больше всего впечатляет природа: «Дорога до Парашина», «Парашино», «Дорога из Парашино в Багрово», «Багрово», «Зимняя дорога в Багрово», «Осенняя дорога в Багрово». Расширяется мир мальчика, пробуждает в нем посильные волевые решения в Багрове без отца и матери во время месячного их отсутствия. Потрясает его смерть бабушки. На этом и заканчиваются «детские годы».

Простой, непосредственный тон повествования вполне раскрывает не только диковатость, робость, застенчивость, своего рода «нелюдимость» «плаксы» Сережы Багрова, но и его наблюдательность. С какого-то момента он вдруг осознает, что взрослые что-то хитрят я скрывают от него. Он замечает, что мать командует отцом и не любит приставленную няньку, которую ссылает в дальнюю деревню. Мать нисколько не располагает к себе, запрещает Сереже играть с дворовыми. Сережа очень хорошо себя чувствует с дядькой Евсеичем (своего рода Савельичем), но Сережа замечает, что Евсеич ест не такой же белый кулич, как они. Молотьба на току сначала привлекает его ритмом ударов цепов по снопам, и только полусознанием он догадывается, что такое «барщина».

Но никакая «объективность» не могла избавить Аксакова и от прямого показа эпизодов проявления дикого барства и крепостничества. В могучем цельном характере дедушки Степана Михайловича Багрова, не любившего двоедушия и искательства, много черт исступленного деспотизма, прихотей и самодурства. Весь дом от него дрожал. Гнев и милость сменялись безотчетно. И в характерах окружающих помещиков тоже много дикого барства: что стоит хотя бы образ Михаила Максимовича Куролесова, которого свои же крестьяне придушили как изверга рода человеческого. Напоминает автор и о том, что Оренбургская губерния - это место, где происходила «пугачевщина». Одно упоминание о ней накладывает краску на все произведение. Вкрадчивый управляющий Михайлушка с годами делается мироедом, которого ненавидят крестьяне. Все это замечает Сережа Багров. В «Семейной хронике» этот образ едва обрисован. Он и прятал концы «дела» о смерти Куролесова. Но вряд ли ему избежать такой же расправы над собой со стороны крестьян, которых он грабит и притесняет.

«Семейная хроника» и «Детские годы Багрова-внука» по жанру примыкают к документально-мемуарной литературе, в ряду которой занимают место «Детство», «Отрочество» и «Юность» Толстой Л.Н.Л.Н. Толстого, «Детство», «Мои университеты» Горький М.М. Горького, «Детство Темы», «Гимназисты» Гарин-Михайловский Н.Г.Н.Г. Гарина-Михайловского, «Детство Никиты» Толстой А.Н.А.Н. Толстого.

Николенька Иртеньев духовно взыскательнее и богаче Сережи Багрова. Сережа слишком созерцатель жизни и провинциал по сравнению с толстовским героем. Многое его отличает и от образов рассказчиков у других авторов. Но некоторая усредненность простодушного Сережи Багрова нисколько не лишает читательского интереса к нему: он замечательно искренен, влюблен в природу, духовно растет, видит нравственное превосходство простых людей над барами, улавливает их иронию, когда они говорят о господах, где чувствуется не только покорность и забитость. Подчеркнем еще и еще раз, много поэзии сообщает произведениям Аксакова влюбленность в природу, умение ее наблюдать, оберегать, душевно сливаться с ней.

Самые взыскательные писатели-стилисты в один голос восхищались на редкость правильным, простым, подлинно русским языком Аксакова. Он обладал абсолютным языковым слухом, не прибегал к экспрессии, областным словечкам. В некрологе о писателе Хомяков А.С.А.С. Хомяков отмечал: «Он чувствовал неверность выражения как какую-то обиду, нанесенную самому предмету, и как какую-то неправду в отношении к своему собственному впечатлению...»Русская беседа. 1859. Кн. 15. Т. 3. С. V..

Руководствуясь собственным опытом жизни, чувством правды и не примыкая ни к «славянофилам», ни к «западникам», ни к «демократам», Аксаков одной правдой жизни стал крупнейшим писателем-реалистом, славой русской литературы.

Алексей Феофилактович Писемский

(1821-1881)

Писемский А.Ф.А.Ф. Писемский - пример писателя, который и по возрасту, и по университетской подготовке, и по своим симпатиям к Гоголю, жизненному опыту (служил чиновником особых поручений при костромском губернаторе, а затем при Министерстве уделов в Петербурге) - должен был быть последователем «натуральной школы». Но Писемский формально к ней не принадлежал, даже во многом полемизировал с ней. И все же он обязан ей всем лучшим, что есть в его творчестве. Писемский, автор повестей «Тюфяк» (1850), «Очерки из крестьянского быта» (1856), романов «Боярщина» (1858), «Тысяча душ» (1858), народной драмы «Горькая судьбина» (1859) и других произведений, привлекавших внимание общественности, - крупнейший русский реалист с остро критическим направлением. По языку он не уступает ни одному классику. По вниманию к общественной проблематике приближается к Тургеневу и Гончарову. Недаром Писарев в своих статьях ставил всех троих в один ряд как актуальных современных молодых писателей и предпочтение из них отдавал Писемскому. В то же время в первом произведении Писемского чувствовалось, что он больше натуралист, чем реалист, чрезвычайно отвлекающийся в сторону бытописания, «физиологических» характеристик персонажей, а подчеркнутое невнимание к духовным исканиям времени, даже авторский скептицизм по отношению к ним снижали интеллектуальный и психологический уровень самых удавшихся персонажей - все они у него, положительные и отрицательные, раздавлены обстоятельствами, движимы стихийными страстями, животными, материальными интересами.

По характеру таланта Писемский близок к Казаку Луганскому (Даль В.И.В. Далю), но с еще более холодной наблюдательностью, даже, можно сказать, «с жестокостью», без каких-либо «приподыманий» своих героев в плане нравственном и идеологическом. Но В. Даль романов не писал, держался жанра очерка, даже с перегибами в этнографизм. А Писемский пускался в бурное море современной предреформенной и пореформенной действительности, писал пространные романы, пытаясь сочетать несочетаемое: хищнический гедонизм крепостников и буржуазных воротил с порывами к честной деятельности, искреннего, непосредственного чувства (это преимущественно женские роли). Но Писемскому всегда не хватало общей мировоззренческой широты и ориентировки, которые помогли бы ему правильно осмыслить противоречия эпохи, подлинно покарать зло и подлинно возвысить добро.

И все же начинал свое творчество Писемский как последователь Гоголя и той проповеди, которую вели Белинский и Герцен. В повести «Тюфяк» выведен обломовский тип - Бешметов задолго До появления романа Гончарова, но как бы в развитие мотивов, заложенных в гоголевском образе Тентетникова (впрочем, здесь могло быть и влияние «Сна Обломова», опубликованного Гончаровым в 1849 году, когда роман еще не был написан). Предварительный вариант романа «Боярщина» назывался иначе - «Виновата ли она?» (1844-1846). Это название своеобразно дублирует название первого герценовского романа «Кто виноват?». «Очерки из крестьянского быта» составились из рассказов, ранее написанных, и они во многом перекликались с повестями о крестьянах Григоровича и Тургенева, органически примыкая к творческой программе «натуральной школы». Перед нами - не что иное, как «физиологические очерки»: «Питерщик» (1852), в котором выведен смышленый костромской мастеровой Клементий, а в очерке «Плотничья артель» (1855) изображена бродячая артель строителей, работающая по контракту. Можно даже сказать, что Писемский в очерке захватывал народные слои из бродячей России, которые привлекут внимание писателей-реалистов последующих десятилетий. Точно так же от «натуральной школы» переходит к Писемскому антикрепостническая тема, тема «лишних людей» и эмансипации женщины.

Но в трактовке этих тем, особенно двух последних, Писемский весьма своеобразен, и тут выступают все недочеты его мировоззрения. И первая тема «гоголевской» может считаться условно: общая только провинциальная помещичья Русь, нечистое на руку провинциальное чиновничество. В их обличении Писемский прямолинеен, беспощаден; нет гоголевского юмора, «смеха сквозь слезы», гротесковых приемов. Название романа - «Тысяча душ» - лишь внешне соотносится с гоголевскими «Мертвыми душами». У Писемского речь идет буквально о желании героя романа приобрести тысячу душ крестьян, разбогатеть путем выгодной женитьбы, для придания себе общественного веса и преуспеяния на бюрократическом поприще. Тут нет чичиковской авантюрности, нет гротескового обыгрыша «ревижских сказок», юридической махинации, чтобы мертвых выдать за живых.

Все проблемы, которые решает Писемский, тонут в типе бытового уклада. Домостроевское «дворянское гнездо», искони получившее прозвание «боярщина», сотрясается острой конфликтной ситуацией, кажущейся результатом новых веяний. Героине романа - Анне Павловне Задор-Мановской - предстоит пережить три испытания судьбы: сначала ей выпали жестокие унижения со стороны грубого и нелюбимого мужа, что, казалось бы, в порядке вещей на «боярщине». Свое спасение Анна Павловна видит в увлечении молодым, элегантным и образованным соседом-помещиком Эльчаниновым. У него были все данные обворожить униженную душу. Но если Рудин У Тургенева действительно привлекателен своей духовностью и тем Производит смуту в душе Натальи Ласунской, то Эльчанинов - нравственно нечистоплотен, предает Анну Павловну, «уступает» ее старому сластолюбцу, еще большему цинику - графу Сапеге. Все возвращается на круги своя. Самое же главное: Анна Павловна чрезвычайно ограниченно понимает трагизм своего положения. Она преклоняется перед Эльчаниновым, страдает от него и даже не пытается быть над ним судьей. И она искренне уверена, что все происходящее с ней в порядке вещей. Она не может переступить понятие «рока».

Лучшее произведение Писемского - упомянутый роман «Тысяча душ». Он и построен чрезвычайно архитектонично: каждая из четырех частей несет определенное сюжетное задание, интрига развивается четко, драматично и получает свое полное завершение. Герой романа - Калинович - сильный, волевой разночинец, с университетским образованием, уверовавший в идею честного служения государственной бюрократической машине. Он - сочетание служебной безупречности с личной честностью. Он достигает больших успехов, сделавшись сначала вице-губернатором, а потом и губернатором. Но ради дальнейшей петербургской карьеры жертвует искренней любовью к Настеньке Годневой, дочери смотрителя училищ, которая его понимала и разделяла его общественные интересы. Ради приобретения выгодного приданого в «1000 душ», которое услужливо ему предлагается аристократкой-генеральшей Шеваловой, он женится на ее дочери.

Но в Петербурге Калиновича перехитрил всесильный интриган князь Иван Раменской - со товарищи. Разбитый в своих надеждах, Калинович приходит к пониманию тщетности своих стремлений, несовместимости честности с казенной службой и возвращается к Настеньке.

Первоначальные стремления Калиновича - не просто дань честолюбию, а со стороны Писемского ошибочное развитие образа честного губернатора из второго тома гоголевских «Мертвых душ», - это дань иллюзиям в общественном сознании в эпоху начинавшихся реформ, вере в возможность служения «общему делу». Салтыков-Щедрин М.Е.М.Е. Салтыков-Щедрин питал такого рода иллюзии, и Достоевский Ф.М.Достоевский после каторги верил в «общее дело». Калинович в первой части романа восхищает читателя собранностью своей воли и благой направленностью стремлений. Недаром и роман первоначально должен был называться «Умный человек». С «робеспьеровской» непримиримостью он преследует лихоимство среди чиновников. Он - честный гражданин, жаждущий подняться по служебной лестнице, чтобы с еще большим эффектом бороться против укоренившегося зла, отмыть и усовершенствовать существующую бюрократическую систему. Калинович посвящает Настеньку в свои замыслы, и это придает их встречам и чувствам возвышенный характер. Читатель с большим интересом следит за драматизмом их совместной борьбы против зла, с попытками чиновника Медиокритского оклеветать и опозорить Настеньку. Образ Настеньки - большая удача Писемского в области изображения «новых людей». Провинциальная девица обладает волей и характером, сильным чувством и трезвым умом. Вместе с тем ее внутренний мир не осквернен разгулом честолюбивого цинизма, которого так много у центрального героя.

В «Тысяче душ» Писемский затронул злободневные общественные вопросы. Но «солью земли» оказались не герои типа Калиновича, а нигилисты Базаровы и герои из «Что делать?» Чернышевского.

Новый шаг в своем развитии делает Писемский А.Ф.Писемский в народной драме «Горькая судьбина». Традиционная тема о том, как барин соблазнил свою крепостную крестьянку, получила у Писемского неожиданное разрешение. Лизавета никогда не любила мужа, ее за Анания выдали силком. Ананий никогда не говорил с женой о любви: живет в достатке, и довольно ей всего. Барин не обольщал Лизавету, а по-человечески с ней сблизился, вникал в ее душевные запросы, она поняла, что только теперь начинает жить; она открыто заявляет о нежелании жить с мужем, и Ананий в бешенстве убивает «прижитого» от барина младенца. Новые человеческие черты выступают и у барина, перед реформой люди начали изменяться. У барина не простое сожительство с крестьянкой. И Ананий - более развитой и независимый мужик, чем другие односельчане. Он вступает в словесную перепалку с барином, и тот собирался вызвать его на дуэль (этот эпизод в «Горькой судьбине» Толстой Л.Н.Л.Н. Толстой считал противоестественным). Взаимное непонимание героев, преданность их «мечтательности» развивается по всем главным направлениям. Пределы «рока», то есть закоренелого крепостничества, преодолеваются по всем направлениям: и барина, и Лизаветы, и Анания. Человек перестает быть вещью, приобретает свободу выбора.

Писемский всю жизнь чувствовал себя в долгу перед демократами, «передовыми», задававшими тон в литературе. Он даже погрешил антинигилистическим романом против них - «Взбаламученное море» (1863). Герцен А.И.Герцен и его последователи казались ему пеной, образующейся на поверхности общественного движения. Писемский ездил в Лондон для личного знакомства с Герценом, но общего языка они не нашли. Тем не менее с годами Писемский все больше убеждался, что Белинский В.Г.Белинский, Герцен - благороднейшие русские люди, честно служившие народу. Писемский мысленно обращается к этим деятелям, разочаровавшись в «деловых людях» типа Калиновича.

В романе «Люди сороковых годов» (1869), хотя и чувствуется попытка по-своему переписать герценовское «Былое и думы», Писемский все же достаточно объективно относится к «идеалистам» Достославной эпохи. Это выразилось в образе Вихрова, литератора, подвергающегося гонениям властей за свои антикрепостнические высказывания. Но воспроизвести философские и идейные искания сороковых годов объективно и полностью Писемскому не удается. Для этого нужно было стоять самому в центре этих исканий. Несколько пересматривает он свои взгляды на «идеалистов» в романе «В водовороте» (1871). Образ князя Григорова отчасти напоминает образ Вихрова. Аристократ по рождению и демократ по убеждению, Григоров заставляет вспоминать Герцена. Идеализм, готовый перейти к действию, воплощен в героине романа Елене Жиглинской. В романе «Мещане» (1877) Писемский еще яснее намекает на Герцена как на прототипа некоторых своих образов. Герою нового романа Бегушеву он дает имя Александр Иванович, а его первой жене - Наталья. И внешний облик Бегушева - герценовский и говорит он подлинными словами Герцена. Писемского подкупала праведная антибуржуазность Герцена, а в сатирическом романе «Мещане» как раз и изображается укрепившееся в пореформенной России царство «мещан», дельцов, аферистов.

В последнем своем романе «Масоны» (1880) Писемский сам впадает в идеализм: для него отдаленнейшие предшественники Герцена - «масоны» (в романе допускается анахронизм: время действия переносится в 30-40-е годы) - люди светлых исканий добра, братства. Оказывается, нужно было уйти в глубь истории, в далекое прошлое, чтобы оценить благородство усилий передовых людей России, хотевших изменить общественный ее строй, улучшить жизнь народа. Обреченность их усилий не смущает Писемского.

В конце жизни он искренне захотел войти в ту полосу света, которая проходит через всю русскую литературу и русскую общественную мысль и от которой он сам отходил то на одну, то на другую обочину.

Александр Николаевич Островский

(1823-1886)

Русская литература уже располагала рядом первоклассных пьес: «Недоросль» Фонвизин Д.И.Фонвизина, «Горе от ума» Грибоедов А.С.Грибоедова, «Ревизор» и «Женитьба» Гоголь Н.В.Гоголя, «Борис Годунов» Пушкин А.С.Пушкина, «Маскарад» Лермонтов М.Ю.Лермонтова.

Но как ни велико значение этих произведений, еще не было русского театра в собственном смысле слова, каждодневного репертуара. Недаром юный Белинский В.Г.Белинский в «Литературных мечтаниях» заявлял о вполне назревшей потребности какого-то решительного шага в этом направлении. Мы уже цитировали его слова: «О как было бы хорошо, если бы у нас был свой народный русский театр! В самом деле, видеть на сцене всю Русь, с ее добром и злом...»

Островский А.Н.Островский и оказался тем великим драматургом, который на протяжении сорока лет неустанным трудом подымал русский театр на тот высокий уровень, на котором уже стояли русская поэзия, русская проза, русская литературная критика. Это ему удалось, потому что, кроме большого природного дарования, он опирался на прочно сложившиеся уже реалистические традиции, на великий опыт Гоголя, достижения всего реалистического направления русской литературы.

Островский, русский классик, написал сорок семь оригинальных пьес, из них семь - в сотрудничестве с другими драматургами. Кроме того, он перевел более двадцати пьес с итальянского, французского, испанского, английского и латинского языков. Среди них - создания Сервантес С.Сервантеса, Шекспир В.Шекспира, Гольдони К.Гольдони, Макиавелли, Джакомати.

Особенно хорошо показан купеческий мир, и среди действующих лиц в большинстве его пьес купцы - на первом плане. В тридцати пьесах место действия - родное Замоскворечье и в двух - отчасти действие происходит в Москве. Но Островский переносит действие и в города северного Поволжья, нередко имея в виду Кострому, Кинешму, о которых мог судить по живым впечатлениям, полученным во время поездки по великой русской реке в 1847 году, и по жизни в своем костромском имении Щелыкове. Иногда мы можем приблизительно судить, где происходит действие, да и неважно знать это точно, ибо Островский стремился к обобщениям, а типические обстоятельства встречались повсеместно. Но в исторических пьесах он переносился в далекое прошлое и совсем в другие места. И если это была Москва, то все же совсем другая, которую надо постигать воображением: «Козьма Захарьич Минин-Сухорук» (1861-1866), «Воевода» (1864-1885), «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский» (1866), «Василиса Мелентьева» (1867, совместно с Гедеонов С.А.С.А. Гедеоновым).

Островский обладал столь могучим воображением и чувством русской народно-поэтической стихии, что мог создать на фольклорной основе неповторимо-прекрасную, волшебно-сказочную пьесу «Снегурочка», которую, когда читаешь или смотришь на сцене, то кажется, ее создал сам народ усилиями нескольких поколений безымянных мастеров устного поэтического слова.

Не только купцов изображал Островский, хотя и они у него чрезвычайно многообразны по характерам, настроениям и представляют собой особую область русской социальной общественной жизни, мимо которой долго проходила литература. Островский вывел огромное количество типов, почерпнутых из пореформенной русской действительности, новейших хищников и воротил, далеко оставлявших позади себя старомодных купцов-самодуров, еще не умевших должным образом оторваться от вековечной серости и темноты. Много в его пьесах образов разорившихся помещиков, потерявших свои привилегии и достаток, помещиков, ловко извернувшихся и приспособившихся к пореформенной наживе, представлявших собой великолепные образцы просвещенных циников. Огромный пласт в драматургам Островского образуют типы людей робких и безответных, честных и светлых, сердечных и добрых, которых давит «темное царство», не давая им пробиться к нормальной человеческой жизни. Это часто и молодые люди с неиспорченной еще душой из купеческой среды, и умственные пролетарии, непонятые, осмеянные таланты, честные чиновники, желающие следовать высоким заповедям истинной образованности и гуманности. Немалое место в ряду этих образов занимают артисты, люди высокого поэтического дара, жизнь которых Островский хорошо знал и чувствовал; именно артисты оказывались часто больше всего в трагически-безысходном положении, так как слишком велик был разрыв между теми высокими ролями, которые они играли в пьесах, и той нищетой, в которой жили.

Все сословия России изобразил Островский. Он охватывал русскую жизнь на ее тысячелетнем пространстве - от баснословных времен Берендеев до монополистов, промышленных дельцов и подымающейся против них мощной народной оппозиции, в которой чувствуется полное обновление русской жизни на гуманистических началах. Хорошо подытожил деятельность Островского Гончаров И.А.И.А. Гончаров в специальном обращении к нему, когда отмечалось тридцатилетие деятельности драматурга: «Литературе Вы принесли в дар целую библиотеку художественных произведений, для сцены создали свой особый мир. Вы один достроили здание, в основание которого положили краеугольные камни Фонвизин, Грибоедов, Гоголь. Но только после Вас мы, русские, можем с гордостью сказать: «У нас есть свой русский национальный театр. Он по справедливости должен называться «театр Островского»«.

Добавим еще и то, что на постановках пьес Островского выросли целые поколения, целые династии русских замечательных артистов - Садовский П.М.П.М. Садовский, Мартынов А.Е.А.Е. Мартынов, Стрепетова П.А.П.А. Стрепетова, Федотова Г.Н.Г.Н. Федотова, Ермолова М.Н.М.Н. Ермолова, Массалитинова В.О.В.О. Массалитинова, Пашенная В.Н.В.Н. Пашенная, Гоголева Е.Н.Е.Н. Гоголева. «Домом Островского» считается Малый театр в Москве, стены которого видели живого великого драматурга и на сцене которого до сих пор хранятся и приумножаются его традиции.

Творчество Островского можно разбить на четыре периода: 1847-1852 годы, когда он создает исходную по основным мотивам для всего его театра комедию «Свои люди - сочтемся», вызвавшую цензурные придирки; она была напечатана лишь в 1850 году. Островский - один из последователей «натуральной школы», внимательно из Москвы наблюдавший за критической деятельностью Белинский В.Г.Белинского, пропагандировавшего гоголевское направление в литературе. Островский твердо встал на путь реализма: его «Свои люди - сочтемся» были восприняты с восторгом в литературных кругах. (Первоначально пьеса называлась «Банкрут».) Друзья-литераторы его поздравляли: «Писемский А.Ф.А.Ф. Писемский: «Ваш «Банкрут» - купеческое «Горе от ума», или, точнее сказать, купеческие „Мертвые души“»; Одоевский В.Ф.В.Ф. Одоевский заявлял: «Я считаю на Руси три трагедии: «Недоросль», «Горе от ума», «Ревизор». На «Банкруте» я ставлю номер четвертый». Много было привлекательного в «Своих людях - сочтемся»: необычный, лишь слегка затронутый Гоголем в «Женитьбе» купеческий быт, веками складывавшийся, колоритный. Островский был Колумбом, открывшим Замоскворечье. Целое царство в дворянской Москве, пощаженное даже пожаром 1812 года. На сцену им были выведены такие типы и образы, которые, казалось, с наибольшим основанием могли называться русскими. Изумительный разговорный язык, язык Замоскворечья, производил особенное впечатление.

При всей своей самобытности и колоритности, драматургия нового мастера обнаружила глубокое знание им законов сцены, театрального гротескного заострения, подлинной комедийности, завещанных Мольером и подхваченных Фонвизиным и Гоголем.

«Свои люди - сочтемся» строилась на простой интриге: симуляция старого опытного купца, решившего объявить себя банкротом, чтобы не платить долги. На эту махинацию его подбивает приказчик, служащий у него в лавке и имеющий виды на его дочку. Большое попадает в долговую «яму» (тюрьму), а Подхалюзин завладевает его богатством и женится на дочке Олимпиаде Самсоновне. В пьесе выстраиваются три поколения купцов-мошенников: Большое, Подхалюзин и Тишка. Последний - еще совсем мальчишка, а уже потихоньку ворует у хозяев, копит деньги, ловчит. Несомненно, как Подхалюзину удается спихнуть Болыпова, так со временем и Тишка спихнет Подхалюзина. Еще простоват, бесцеремонен в своих привычках и купеческих обманах Большое, а Подхалюзин - уже с ловкой тактикой: «А вот мы магазинчик открываем: милости просим! Малого ребенка пришлете - в луковице не обочтем».

При всей строгости основной линии пьесы, ее «сквозного» действия, исчерпывающей яркости характеристик действующих лиц, проглядывающей во всем, начиная со значащих имен героев, Островский как истинный русский реалист XIX века был весьма озабочен, чтобы интрига не подавляла характеры, а естественно их развертывала, выявляя все новые и новые, затаенные в них стороны и оттенки. Деспотичен всесильный Самсон Силыч Большов: у него и плетка всегда приготовлена для жены, Аграфены Кондратьевны, которая сама говорит, что при муже «затмилась, как в чулане». Все же бывают и у Болыпова минуты, свободные от гнева и постоянныхворчаний. Он ведь по-своему и любит дочь, и потакает ее прихотям. Этим умело пользуется Подхалюзин, который, в свою очередь, испытывает что-то вроде жалости к тестю, и все же сам сажает его в яму. Ему неловко, когда Липочка сама грубо обращается с отцом, он ее как бы одергивает: «Эх, Алимпиада Самсоновна-с! Неловко-с!» Липочка, в чаянии немедленного богатства и свободы, соглашается выйти за Подхалюзина, но все же упирается, ибо мечтала о дворянине, с благородными манерами. В ее препирательствах с матерью и свахой много комического.

Второй период творчества Островского приходится на 1852-1855 годы и представляет собой некоторый зигзаг и даже попятное движение в развитии драматурга. Островский сближается с молодой редакцией «Москвитянина», с критиком Григорьев Ап.Ап. Григорьевым, с Филиппов Т.И.Т.И. Филипповым, оказавшими на него влияние в духе славянофильства. Островский временно отказывается от сатирического изображения купечества. Писателю захотелось воспеть положительные начала в русских характерах. И он их нашел в купечестве, нетронутом образованием и переменами. В этот период им написаны пьесы: «Не в свои сани не садись», «Бедность не порок», «Не так живи, как хочется». Чернышевский Н.Г.Чернышевский, Добролюбов Н.А.Добролюбов, Некрасов Н.А.Некрасов развернули борьбу за Островского, подвергая критике ложную идеализацию устарелых форм жизни в указанных пьесах. Критики-демократы верили, что чувство правды победит в Островском, ибо велики были задатки в первой пьесе «Свои люди - сочтемся». Демократизм его натуры определился: нужно было не глушить его, спасти от ложного пути и вызволить на простор и свободу. Островский и действительно уже в комедии «В чужом пиру похмелье» (1855) отходит от идеализации купечества, религиозной патриархальности. Он сближается с «Современником» и с 1856 года почти все свои пьесы печатает в этом журнале.

Третий период - 1856-1868 - отмечен необыкновенным расцветом творчества драматурга. Им создаются главнейшие произведения, сделавшие его знаменитым, прочно вошедшим в русло критического реализма: «Доходное место» (1857), «Воспитанница» (1859), одна из самых знаменитых его пьес - «Гроза» (1860) и др.

В «Грозе» сильно проявилось мастерство изображения «темного царства». Богатый купец Дикой и купчиха Кабаниха не только деспоты в семье, но и целый город держат в страхе. Дикой считает нужным влезать в чужие дела, хочет растоптать всякие попытки самостоятельности в людях, желание пробиться к свету, к знаниям. Он обрушивается с ругательствами на изобретателя-самоучку техника Кулигина, вынашивающего идею «громоотвода». Дикой знает, что небеса «благословляют» царящий порядок на земле и, пока тверд союз сильных мира сего с господом-богом и церковью, нерушим будет домостроевский уклад, столь любезный ему и доходный. И Кабаниха держит в руках и «школит» всех домашних: погуливающую вечерами дочь Варвару, спившегося безвольного сына Тихона. Чувствует она строптивый дух в Катерине, жене Тихона, да не знает, с какого бока подступить к ней, до поры до времени стараясь назойливо напоминать: жена мужа почитай, а любовь - это дело постороннее. Старый закон ничуть не запрещал ни пьянства, ни распутства, было бы только все шито-крыто и через забор на улицу не выходило. Но как бы Кабаниха ни чувствовала себя хозяйкой в доме, она уже не только ворчит и ругается, но и стонет, и жалуется, что чем более она стареет, тем менее почтения. А с нею, полагать надо, скоро и весь свет сокрушится. Как ни хочет она, чтобы везде проникало ее всевидящее око, жизнь идет своей чередой, стихийно, складываясь из случайных событий, над которыми она ничуть не властна.

Большим достижением Островский А.Н.Островского-реалиста было создание образа Катерины. Любящая ее душа обречена зачахнуть в «темном царстве». Единственное светлое воспоминание для нее - годы девичества, жизнь у родной матери. Но, кроме лиризма и нежности, Катерине свойственна какая-то неуемная порывистость, мечтательность. Ей все хочется залететь ввысь, как птице, расправить крылья. Этот безотчетный порыв так и остался сладким сновидением в ее жизни. Замужество оказалось тяжким пленом для нее, лишавшим всякой духовной жизни, а дом свекрови - тюрьмой. Глубокая, сосредоточенная натура, Катерина жаждала настоящей любви. Верно определил ее Н.А. Добролюбов; как «луч света в темном царстве». Муж не понимал и не мог понять ее. Он духовно бесконечно ниже Катерины. Вернее, у него не было никаких задатков, и жена была для него такой же вещью, какой чувствовал он себя сам. Он хотел убежать на сторону, запить, загулять как от назойливой маменьки, так и от требовавшей к себе внимания жены. Только рыдая над трупом Катерины, покончившей самоубийством, он по-своему осознал то, что потерял и что до этого вовсе не ценил: «Хорошо тебе, Катя! А я-то зачем остался жить на свете да мучиться!» Не очень-то верится в предстоящие мучения Тихона: тут подлинного прозрения не произошло. По заведенному порядку женят его на другой, и он также будет бегать от супружеских цепей, бесцельно прожигая жизнь, ибо в «темном царстве» никакой «луч» ему не светит и его не греет. Смерть Катерины только лишь на момент и слегка приоткрыла перед ним завесу над той жизнью, которой он живет.

Гордая и решительная Катерина не могла пойти по пути Варвары, бросающей своего рода вызов ханжеской морали «темного царства» тем, что проводит ночи в разгуле с конторщиком Кудряшом из лавки Дикого. Катерине нужна была настоящая, серьезная любовь. Показалось ей, что может подарить ей такую любовь порядочно образованный племянник Дикого, Борис Григорьевич, безвольный, как и Тихон, но действительно ее полюбивший. И все же безволь-ность обернулась своего рода предательством. Он бросает Катерину в тот момент, когда она больше всего надеялась на него и готова была бежать с ним хоть на край света. Второй раз Катерина просит сначала мужа, а потом любовника взять ее с собой, удостоить своего внимания, и оба раза получает отказ. Обе эти сцены, несомненно, - своеобразная параллель, показывающая, как ничего в жизни Катерины не изменилось от того, что она во втором случае имела дело с человеком, вроде бы любившим и ценившим ее, ради которого она пошла на супружескую неверность, то есть отрезала себе все пути назад.

В образе Катерины привлекает цельность ее характера. Добролюбов Н.А.Добролюбов в статье «Луч света в темном царстве» высоко ставил эту ее черту. В Катерине отразился русский национальный характер. Ее смелость и решительность были отсветом больших процессов, происходивших в русском обществе. Ее протест против «темного царства», нежелание идти на компромиссы, по словам Добролюбова, были «отголоском» стремлений, требующих лучшего устройства. Конечно, самоубийство - горькая форма протеста, но что делать? - говорил Добролюбов, когда жизнь в «темном царстве» хуже смерти. Взлететь ввысь Катерине не удалось: она бросилась с обрыва в Волгу. Но это был все равно взлет: темный, забитый городишко, где правят Дикой и Кабаниха, содрогнулся от этого шага. Проявилось самое большое своеволие, на которое решилась молодая женщина, религиозная, воспитанная все-таки по законам «темного царства», преисполненная предрассудков и суеверий, отнюдь не курсистка или какая-нибудь «передовая». Но даже из той среды, в которой она жила, способны были выдвигаться такие независимые характеры. Это свидетельствовало, что лед тронулся, что эмансипаторские идеи проникли в народную толщу и из самых глубин начинает подыматься огромная сила протеста.

Добролюбов хорошо разгадал и показал в своей статье, какой масштаб обобщения заложен в образе Катерины. Позднее Писарев Д.И.Д.И. Писарев пытался оспорить слишком восторженное, как ему казалось, суждение Добролюбова об образе Катерины. Писарев подчеркивал отсутствие образованности у нее, узость ее духовного мира, преданность многим привычкам купеческого мира. Эти аргументы учитывал и Добролюбов, но он видел главное: Катерина рвется из этого царства, она не терпит самодурства и угнетения. Именно потому, что она представительница массы простых людей, - в этом ее сила, ее народность.

Кулигин - изобретатель-самоучка, мечтающий о перпетуум мобиле, - Дикому и Кабанихе еще не так страшен. Страшен другой перпетуум мобиле - неукротимая энергия протеста, исходящая из народных глубин. Именно потрясений отсюда больше всего боятся Дикой и Кабаниха. Они с тревогой ощущают, что расшатывается их уклад жизни. Они испытывают страх перед непонятными для них явлениями, надвигающимися как очистительная гроза. Пробуждение личности, чувство собственного человеческого достоинства в простых людях - вот чего остановить уже нельзя. Налетевшая на город гроза могла напугать Катерину и толкнуть ее к покаянию в грехе. Можно предположить, что в этом заключается первый смысл названия драмы - «Гроза». Но «грозой» оказывается для города сама Катерина, сила ее протеста, самоубийство, еще и еще раз подтверждающие цельность ее натуры. И в этом заключается второй, главный смысл названия драмы - «Гроза».

Заключительный, четвертый период творчества Островского приходится на 1868-1884 годы. Если предыдущий можно назвать периодом «Современника», то этот - периодом «Отечественных записок». Традиции закрытого властями в 1866 году «Современника» продолжил Некрасов в «Отечественных записках», издавая этот журнал под своей редакцией с 1868 года. Сюда перешли и многие сотрудники из прежнего журнала. Островский был в числе их. Это показывает его преданность демократическому направлению. Интенсивная литературная деятельность Некрасов Н.А.Некрасова обрывается 1878 годом, в связи со смертью, а журнал «Отечественные записки» после смерти Некрасова возглавлял Салтыков-Щедрин М.Е.Салтыков-Щедрин.

Но не только журнальные обстоятельства определяют границы последнего периода творчества Островского. 1868 год знаменует собой конец «шестидесятых» годов, с их высокими надеждами, пафосом демократической борьбы. С этого года начинается народничество. Общественная жизнь вступала в ту полосу, в которой со всей силой начинали сказываться результаты глубоких экономических процессов, охвативших всю пореформенную Россию. Наиболее чутким наблюдателем этих процессов, упрочения в России буржуазных отношений, новых социальных размежевании, появления необычных форм эксплуатации, психологии новоявленных воротил, приобретателей и был Островский.

Его творчество чрезвычайно расширяется в своем тематическом диапазоне. Он показывает, как новое перемешивается со старым: в привычных образах его купцов мы видим лоск и светскость, образованность и приятные манеры. Они уже не тупые деспоты, а хищники-приобретатели, держащие в своем кулаке не только семью или город, но уже целые губернии, а скоро приберут к рукам всю Россию. И в конфликте с ними оказываются самые разнообразные люди, и круг их беспредельно широк. Лучшими пьесами этого периода были: «Горячее сердце» (1869), «Бешеные деньги» (1870), «Лес» (1871), «Волки и овцы» (1875), «Последняя жертва» (1878), «Бесприданница» (1879), «Таланты и поклонники» (1882).

Очень хорошо видны сдвиги в творчестве Островского последнего периода, если сравнить, например, «Горячее сердце» с «Грозой». Купец Курослепов - именитый купец в городе, но уже не такой грозный, как Дикой, все больше спит и занят своими сновидениями. Его вторая жена, Матрена, явно ведет роман с приказчиком Наркисом. Оба они обворовывают хозяина, и Наркис хочет сам стать купцом. Нет, не монолитно теперь «темное царство». Параша, дочь от первой жены Курослепова, напоминает Катерину из «Грозы». Обе, сталкивающиеся силы прорисовываются в «Горячем сердце» следующим образом. Если подорван домостроевский уклад у Курослепова, то эта потеря компенсируется своеволием городничего Градобоева, безудержными кутежами Хлынова, богатого купца, который куражится; у него даже разорившийся барин живет в нахлебниках. Гра-добоев не стесняется брать взятки: «Сидоренко! бери кулек, догоняй. Я на рынок пошел». А Хлынов велит улицу перед ним поливать шампанским. Курослепов и Хлынов действуют заодно. У них - одна философия: «Ты без барыша ничего не продаешь. Ну, так и я завел, чтобы мне от каждого дела щетинка была».

Параша - девица с «горячим сердцем». Но если Катерина в «Грозе» оказывается жертвой безвольного мужа, жертвой безвольного любовника, то Параша сознает свою могучую душевную силу. Ей тоже «взлететь» хочется. Она любит и клянет слабохарактерность, нерешительность возлюбленного: «Что ж это за парень, что за плакса на меня навязался... Видно, мне самой об своей голове думать».

С огромным напряжением показано развитие любви Юлии Павловны Тугиной к недостойному ее молодому кутиле Дульчину в «Последней жертве». В драмах Островского наблюдается сочетание остросюжетных положений с детальной психологической характеристикой главных героев. Делается большой упор на перипетии переживаемой ими муки, в которых большое место начинает занимать борьба героя с самим собой, со своими собственными чувствами, ошибками, предположениями.

В этом отношении характерна «Бесприданница». Ведь Лариса сама предпочла Паратова Карандышеву. В «Бесприданнице», может быть, впервые в центре внимания автора встали сами чувства героини, чувства, вырвавшиеся из-под опеки матери и старинного уклада жизни. В этой пьесе не борьба света с тьмой, а борьба самой любви за свои права и свободу. А надругались над чувствами Ларисы люди с циничными понятиями о женщине и о любви. Надругалась мать, которая хотела, в сущности, «продать» дочь - «бесприданницу», выдать за денежного человека. Надругался Карандышев, любивший ее эгоистично, тщеславившийся тем, что будет обладателем такого сокровища. Надругался над ней Паратов, обманувший ее лучшие надежды и считавший любовь одной из мимолетных утех в жизни. Надругались и Кнуров, и Вожеватов, разыгравшие между собой Ларису в орлянку.

В каких бессердечных циников, готовых идти на подлоги, на шантаж, подкупы ради корыстных целей, превратились помещики в пореформенной России, Островский показывает в пьесе «Волки и овцы». Тут - грызня между своими. «Волки»: помещица Мурзавецкая, помещик Беркутов, а «овцы» - молодая вдова Купавина, безвольный пожилой барин Лыняев. Мурзавецкая хочет сбыть с рук своего беспутного племянника, решив женить его на Купавиной, «попугать» старыми векселями ее покойного мужа. На самом же деле векселя подделаны доверенным ее, стряпчим, бывшим членом уездного суда, который равно служит и Купавиной. Нагрянул из Петербурга Беркутов, помещик и делец, изысканный, еще более подлый, чем местные подлецы. Он вмиг смекнул, в чем дело. Купавину, с ее огромными капиталами, он прибрал к рукам, не распространяясь о чувствах. Ловко «попугал» Мурзавецкую разоблачением подлога, и тут же заключил с нею союз, предложил помощь на выборах в предводители дворянства. Он метит попасть на это место. Он-то настоящий «волк» и есть, а все остальные - «овцы». Ему «профессионально» завидует стряпчий Чугунов. Вместе с тем Беркутов для всех - «благодетель».

Купля-продажа человеческого достоинства показана Островским и в пьесе «Таланты и поклонники».

Лучшей пьесой всего репертуара Островского, по-видимому, следует считать «Без вины виноватые». В ней объединены мотивы многих его пьес. Артистка Кручинина - главное действующее лицо. Женщина высокой духовной культуры, большой жизненной трагедии, она добра и великодушна, сердечна и мудра. До этого Островский рисовал образы актеров, но в гротескной форме: слишком было велико, как говорилось, несоответствие между ремеслом и жизненным их уровнем. Чудаковатый нахлебник, навязчивый друг Робинзон в «Бесприданнице». Даровая рюмка определяет его настроение. Гротескно выглядят и Геннадий Несчастливцев, и Аркадий Счастливцев, трагик и комик, в «Лесе». В пьесе «Без вины виноватые» от подобной компании остался один Шмага, пьяница, забулдыга, хотя и по-своему верный друг Незнамова. Незнамов, трагический актер, уже не ровня Несчастливцеву. Он тоньше, человечнее, в нем нет ничего напускного, провинциального. Он чутко уловил доброжелательное к себе отношение со стороны Кручининой, уважавшей в нем человеческое достоинство, а он ли не знал по себе, как оно попирается всеми и повсюду, да еще в актере, существе презренном, да еще в подкидыше, который не знает, кто его отец и мать. Незнамов открывает для себя Кручинину еще до того, как разоблачится тайна его рождения. А тайна судьбы Незнамова неизвестна была и Кручининой. Брошенная мужем, она тяжело заболела и думала, что ее сын умер еще ребенком и похоронен отцом. И вот теперь мать нашла своего сына: оба они - «без вины виноватые». На вершине добра и страданий стоит Кручинина. Если угодно, она и «луч света в темном Царстве», она и «последняя жертва», она и «горячее сердце», и «бесприданница», и вокруг нее «поклонники», то есть хищные «волки», стяжатели и циники. И вместе с тем Кручинина, еще не предполагающая, что Незнамов ее сын, наставляет его в жизни, раскрывает свое незачерствевшее сердце: «Я опытнее вас и больше жила на свете; я знаю, что в людях есть много благородства, много любви, самоотвержения, особенно в женщинах». Эта пьеса является панегириком русской женщине, апофеозом ее благородства. Это и апофеоз русского актера.

В последние годы жизни Островский много внимания уделяет административному устройству русского театра. Еще в 1859 году он принимает деятельное участие в обществе для пособий нуждающимся литераторам и ученым, с 1865 года руководит артистическим кружком, с 1874 года - активный деятель общества русских драматических писателей и оперных композиторов. В 1881-1884 годах он сотрудник Комиссии по пересмотру законоположений об императорских театрах. С января 1886 года заведует репертуарной частью московских театров. Эта деятельность Островского, хотя и отнимала у него много времени, была благородным служением русской сцене. Она довершила грандиозное строительство русского национального театра, «театра Островского».

То, что Островский А.Н.Островский писал «пьесы жизни» (Добролюбов Н.А.Добролюбов), наглядно делает его представителем реализма. Он открыл в социальной структуре русского общества новые пласты, которых почти до сих пор не касалась литература. И это все окрашивало реализм Островского в неповторимые краски. Щедрое использование фольклорных элементов в структуре своих пьес вовсе не было данью бытовому колориту избранного жизненного материала, а входило, так сказать, в широкую концепцию Островского русской национальной «натуры» вообще. Умилительные счастливые концовки во многих пьесах Островского - суть отображения глубокой веры в народ, в незыблемость нравственных начал жизни. Островский не щадил «темное царство», и в этом он органически примыкал к обличительному направлению. Улавливаемые им «лучи света» весьма относительно прогрессивны. Но эти «лучи» вырывались из такой толщи многовековых предрассудков, что в известном смысле и обгоняли остальную литературу. Появление их отражало глубинные процессы эмансипации в народе и меньше было связано с колебаниями общественной конъюнктуры, восходило не к новейшим учениям и лидерам, а к христианским древнерусским заповедям. Островский отрицательно относился к помещичьему и чиновничьему сословию - ив этом также сказалась его глубокая народность. Остроконфликтные его пьесы строятся на традициях театра Фонвизина, Гоголя, русского реализма во всех жанрах, Шекспира и Мольера, в его текстах заложены безграничные возможности сценического воплощения и актерского мастерства.

© Центр дистанционного образования МГУП